Кев уговорил полицию пока не допрашивать меня. Считается, что я слишком слаба. Прошло больше двенадцати часов с тех пор, как мы обнаружили, что Эдмунд пропал, и я могу побыть слабой. Дела идут неважно. Записи с камер яхт-клуба и лодочной пристани со стороны материка полиция тщательно изучает, ищет хоть какие‑то следы Эдмунда. Это означает лишь одно: похищение. Здесь. На тихом, чудесном острове.
Наматываю одеяло на кулак и тяну обратно на себя. Паром застрял у скалистого причала. Никто не уедет, пока не найдут Эдмунда. Или хотя бы его следы. Я со стоном зажмуриваюсь. Следы. ДНК. Копы даже проверили наш дом. Зачем? Подозревают нас?
В небе кружит еще один вертолет, над заливом нарастает гул, дребезжат стекла. Репортеры. Зависнув над нами, они вещают о моем пропавшем сыне. Натягиваю одеяло на голову. Мне предлагали обезболивающее и снотворное. В дверь стучала незнакомая женщина и с английским акцентом звала меня «мисс»: это островная медсестра явилась меня проведать. Я всех отослала. Под дверью стоят вода, тарелка с тостами и холодный кофе. Мне ничего не нужно. Только Эдмунд. И вдруг…
– Мам. – Голос такой далекий, что кажется нереальным. – Это Рози.
Три слезинки скатываются к носу. Оставшаяся без внимания дочь. Я не вынесу эту боль. Рози снова зовет меня тонким юным голоском, пронизанным чувством вины; слова неуверенные, она произносит их осторожно, в любой момент готовая защищаться.
– Входи.
Я почти не узнаю свой голос: низкий и охрипший от плача. Дверь открывается, и яркий луч ослепляет меня. Зажмуриваюсь, и Рози просит прощения.
– Перестань.
Раньше я пыталась научить ее извиняться, но сейчас мне это не нужно. Своими извинениями Рози заставляет меня осознать, насколько я облажалась. Насколько мать может испортить жизнь ребенку.
– Сделать тебе чаю?
Облизываю пересохшие губы и вглядываюсь в темноту. Рози закрыла дверь, и я с трудом различаю очертания дочери. Вот бы увидеть ее сейчас четырехлетней, когда она была любовью всей моей жизни. Куда делись эти годы? Наша связь истощилась, выродилась во враждебность, сожаление и вину. Мы насквозь пропитались маслянистой субстанцией, к которой любовь не прилипает.
– Нет, спасибо.
– Мам, – произносит она снова.
– Что?
– Я за тебя волнуюсь.
– Перестань, – повторяю я.
– Прости за Эдмунда.
Слышу, как голос у нее срывается, и напрягаюсь, стараясь не потерять самообладание. Если я сдамся и выпущу наружу бесконечное горе, мне с ним не справиться. Пока оно заперто глубоко внутри, хотя то и дело дает о себе знать. Я умею склеить рассыпавшиеся части, туго перебинтовать душевные раны и двигаться дальше, тут мне нет равных. Но теперь Эдмунд пропал, и кошмар, в котором я теряю ребенка, вновь повторяется, отбрасывает меня в прошлое, и я больше не могу быть идеальной, не могу даже притворяться. Я сдаюсь и смиряюсь. И мне все равно, кто это видит.
Слышу, как Рози шмыгает носом, и понимаю, что она плакала.
– Мы вернем его, Роуз. – Давно ее так не называла. – Я приду в норму. Все придет в норму.
– Это из-за меня! – рыдает она, закрыв лицо руками.
Я больше не выдержу. Она переложила мою вину на себя. Вчерашние слова Кева звенят в ушах, и теперь я понимаю, почему не могу встать с кровати. Дело именно в этом. В непомерном бремени, которое я взвалила на хрупкие плечи Рози. Она несла его вместо меня долгие годы, и теперь ситуация повторяется.
– Не хочу, чтобы тебе причинили боль, – всхлипывает она. – Я боюсь за тебя.
– Откуда такие мысли? Никто не собирается меня обижать, глупышка. – Хлопаю по кровати рядом с собой. Дочка явно напугана исчезновением Эдмунда. – Иди сюда.
Ее не нужно просить дважды: Рози мигом оказывается у меня в кровати. Сидит скорчившись и плачет, как четырехлетняя девочка, чья жизнь перевернулась в один момент. Рози старается не дотрагиваться до меня, но это и понятно. Я предала ее доверие. Я представляю опасность для ее психического здоровья, она научилась держаться на расстоянии и быть осторожной. А когда‑то, давным-давно, я была для дочери неразрывно связана с мягкими поцелуями, крепкими объятиями, книжкой на ночь, с любовью. Когда она лежала в коляске и дрыгала ногами, я была лицом, что вызывает улыбку. Руками, что кружили ее и подкидывали вверх до хохота. Теплотой, что укрывала, когда она замерзнет, и ладонью, что проверяла лоб, когда заболеет. Я была настоящей мамой. Я принадлежала Рози, а она принадлежала мне. А кто я теперь? Чужой человек. Разочарование. Причина посещать психотерапевта всю оставшуюся жизнь. Горькая, как кожура лимона, и опасная, как удар молнии. Озарение заставляет меня посмотреть правде в глаза и спросить у себя: «Что же ты сделала с дочерью?»
Боль успевает накатить до того, как срабатывает контроль, и его жесткая рука ослабляет хватку.
– Ты не виновата, – говорю я. – И никогда не была виновата.
Но губы у меня никак не перестанут дрожать.
