Спасатели прочесали север и юг острова. Они предупредили, что завтра утром нам с Кевом нужно будет поговорить со СМИ. Это если Эдмунд не найдется. Но он обязательно найдется. Поэтому я не хочу и не буду разговаривать со СМИ, хотя полицейские утверждают, что это целесообразно. Вдруг мальчика опознают. Люди могли заметить что‑то подозрительное. Но у меня уже был опыт общения с журналистами. В них ни капли сострадания, им нужен лишь горячий материал. Мой сын не станет материалом для выпуска новостей. Он не появится на первой полосе газеты или в репортаже, который покажут на всю страну. Мы не станем семьей, которой сочувствуют, отправляют пожертвования, цветы и открытки, нам не нужны благотворительные фонды от нашего лица. Я не собираюсь зарабатывать известность на пропаже сына.
Темнеет, и становится прохладнее, жара наконец отступает, давая нам передышку. Летний шторм грозит сорвать поисково-спасательную операцию. Я сижу с травяным чаем на балконе, откуда видно, как цвет моря из чисто-голубого постепенно переходит в серовато-синий. Волны бушуют и обрушиваются на берег, то и дело разбиваясь о скалы у края залива. Небо темнеет, и на лодках зажигается свет. Владельцы готовятся к ночи. Покидать остров запрещено. У Бретта и Сэл тихо. Уверена, они увидели меня на балконе и поспешили спрятаться в доме. Все избегают находиться рядом со мной, и я их не виню. Я как темная грозовая туча, что испортила отдых. Даже Элоиза не пришла проведать меня. Но хотя бы оставила Рози в покое.
Я пью чай, внимательно разглядывая утес. Водолазы сегодня обследовали скалы и рифы у подножия. Эдмунд упал? Поскользнулся на обрыве и сломал шею? Или его растерзала акула?
Никто из гостей ничего не видел, но они и не обязаны. Это полностью наша родительская ответственность. И не только Рози должна была следить за ребенком: Леви тоже виноват. Разве можно быть таким невнимательным?
– Дорогая, принести тебе что‑нибудь поесть? – На балкон выходит Джорджия с завязанным на шее свитером. Я качаю головой. – В любом случае принесу сыра и печенья.
Внутри Уильям болтает с Рози о последней модели айфона, Кев моется в душе, а Джорджия принимается резать сыр и раскладывать крекеры на тарелке. По телевизору идет ситком, и закадровый смех меня раздражает. Будто мы вернулись в нормальную обстановку и забыли, что Эдмунд вообще существовал. Но когда‑то в нашей жизни и правда не было этого ребенка. Проблема в том, что мы его усыновили? Поэтому никому нет дела? Потому что он нам не родной, а старинная поговорка гласит, что кровь не водица. А когда настанет черед Рози, когда она уедет в университет или решит учиться за границей, про нее тоже все забудут?
Залпом допиваю чай и со стуком ставлю чашку на стол. Отодвигаю стул, влетаю в комнату, толкаю дверь в ванную и дергаю шторку душа. Кев моет голову, поднимает на меня взгляд, и пена сползает ему в глаз. Мы практически не разговаривали с тех пор, как утром я влепила мужу пощечину. Но сейчас он мне нужен. Он должен убедить меня в том, что я хорошая мать. Ведь я хорошая.
– Что с тобой? – спрашивает он и смывает пену под душем.
– Как ты считаешь, что произошло с Эдмундом? Скажи мне.
– Пожалуйста, закрой дверь в ванную. – Он кивком показывает на вход.
Я пинком захлопываю дверь, а муж не отрываясь смотрит на меня.
– Где он? – спрашиваю я, уперев руки в бедра.
Кев становится под душ, капли стекают по его телу. Брови сведены, и он смотрит на меня как на сумасшедшую.
– Пен, я не знаю.
– У тебя должны быть предположения. Я хочу знать. Скажи мне.
Он поднимает руки:
– Я… что ты хочешь услышать?
– Скажи мне, где он! – ору я.
– Полиция считает…
– Ну!
Плечи опускаются, Кев вздыхает.
– Лучше тебе не знать, Пен.
– Говори!
Вода продолжает литься, и от пара лицо становится влажным. Муж мылся моим гелем и пахнет по-женски сладко. Я хочу, чтобы он мне помог.
– Полицейские считают, что он утонул.
Я мотаю головой. Мы смотрим друг на друга. Муж стоит, качаясь, голый и беспомощный. Я снова мотаю головой.
– А что думаешь ты сам? Скажи мне.
Он отвечает не сразу. Смахивает воду с глаз.
– Думаю, Эдмунд упал с обрыва и…
Я шагаю в душ, полностью одетая, и прижимаюсь лицом к мокрой груди мужа. Вода льется потоком, шорты и майка облепляют тело, а намокшие волосы – череп. Кев сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе. Он пахнет как я. И мне кажется, что он и есть я. Я обнимаю саму себя. Принимаю себя. Прощаю себя. Баюкаю и утешаю. Я не плачу, не издаю ни звука, но тело сотрясается от спазмов горя. Кев начинает плакать. Его рыдания прорываются сквозь шум воды, грудь ходит ходуном.
Мы оба сознаем, что Эдмунд упал с обрыва.
Мы оба сознаем, что потеряли сына.
Скотт наливает мне большой бокал красного вина, и плечи у меня расслабляются под булькающий звук.
– Спасибо, – говорю я, делая глоток.
