– Дружище, – решительно вмешивается Скотт, – моей жене нужно в душ.
Толстяк не обращает на него внимания.
– Я из тех, у кого хорошая память на лица, и могу поклясться, что мы раньше встречались, Элоиза.
Оборачиваюсь через плечо и хмыкаю. Нужно постараться говорить непринужденно. Он не должен заметить, что у меня пересохло во рту.
– Правда? Где, на острове? Я вас не видела.
– Нет. Уверен, мы долго разговаривали.
Снова смеюсь и хлопаю шлепанцами.
– Вряд ли.
– Точно. Мне знакомо твое лицо.
Пожимаю плечами:
– Забавно. Мы со Скоттом редко здесь бываем.
Барри, щурясь, продолжает глазеть. Скотт подходит и впервые за несколько лет касается меня. Поддерживает под локоть и говорит:
– Дорогая, иди в душ. Барри, хочешь еще пива? Смотрю, твое закончилось.
– Не-а, приятель, все нормально. – Барри машет рукой. – Я только что из паба.
Это объясняет неподобающий характер его высказываний. Скотт старается поскорее спровадить меня, и хотя причина непонятна, нет никакого желания ее выяснять. Я забегаю в дом и направляюсь прямиком в ванную.
Тут же включаю душ, но стою полностью одетая, прислонившись к двери. Меня всю трясет, трудно дышать. Не будь Барри пьян, он бы меня узнал. К тому же на улице ночь. А завтра, когда в свете солнца будет четко видна каждая морщинка и родинка, – что тогда? Барри вспомнит, кто я, расскажет Скотту о моем прошлом, и станет уже неважно, что там с Эдмундом. Моя жизнь в любом случае закончится.
Итак, остров спит. Кев исчез для мира, он лежит поверх одеяла, поскольку не хватило сил даже укрыться. Он громко храпит, и я не стану его беспокоить. Я сегодня отдохнула, пусть не мозгом, но хотя бы телом, а он – нет. Кев не спал сорок восемь часов. Я тоже мечтаю выспаться, но не дает чувство вины. Даже душ кажется сейчас неправильным. Разве можно в такие минуты думать о собственной чистоте? Жевать холодную пиццу тоже неправильно. Будто заняться привычными делами значит забыть Эдмунда. Но маленькому человечку у меня в животе нужно питание. И жидкость.
Наливаю стакан воды и выпиваю в три больших глотка, снова наполняю. Окна и дверь на балкон открыты, далеко над городом раздаются раскаты грома. Море вторит ветру и погоде, дробит и перемешивает отражение огней с паромной пристани. Не могу смотреть на воду и представлять сына. Закрываю глаза, допиваю и поворачиваюсь к спальне Рози. Там темно, свет не горит. Наверное, дочь спит. Ставлю стакан, подхожу к двери. В животе плещется вода, и я представляю, как ребенок там кувыркается. Нажимаю на старую дверную ручку, потихонечку открываю створку и заглядываю внутрь. Рози лежит, лицо подсвечивается экраном. Она поднимает голову и встречается со мной взглядом.
– Все нормально? – сонно спрашивает Рози.
Киваю и подхожу ближе к кровати.
– Я собираюсь поспать. Тебе тоже нужно отдохнуть.
– Хорошо. – Она кладет телефон на столик.
Я стою в дверном проеме, наблюдая, как дочка поворачивается на бок. Возникает неловкая пауза, поскольку я не ухожу, и Рози снова поднимает на меня глаза:
– Мама?
Мама. Мамочка. Мать. Заслуживаю я такое звание? К горлу неконтролируемо подступает комок, и я бормочу:
– Можно тебя обнять?
Дочь приподнимается и удивленно смотрит на меня. И снова накатывает щемящее чувство, горе парализует меня. Я мечтаю вернуть ее, нас, то, что между нами было: понимающий взгляд, близость, поцелуи, прикосновения.
– Ну так обними, – говорит Рози срывающимся голосом.
Шаг, два, три, и я уже лежу в кровати и обнимаю ее костлявые плечи, вдыхаю аромат шампуня для подростков, а еще… ее запах. Тот самый. Запах моей малышки. Малышки Рози, которой я когда‑то не могла надышаться, вечно тоскуя по ее мягкому, теплому аромату. Сейчас она пахнет так же. И ощущается так же. Будто совсем не изменилась. Прижимаюсь губами к ее волосам и целую их снова и снова, роняя слезы на пряди. Слышу, как Рози всхлипывает, а потом наконец обнимает меня в ответ. Могу поклясться, она шепчет: «Мамочка». Как раньше. Годы рассыпаются. Время сжимается. И злость лопается, как пузыри в ванной. Ей четыре, и ничего не было. Просто маленькая девочка сидит в ванной. Девочка с уточками.
– Прости меня, – выдыхаю я. Говорила ли я ей это? Кажется, будто я выпускаю изо рта дым. Рози сжимает меня крепче, выдавливая воздух из легких. Прощение иногда делает чувство вины только сильнее. Особенно прощение от собственной дочери. Но тяжесть ее рук успокаивает. Прижимаюсь к ней головой. Темнота, тепло, прощение. И я проваливаюсь, проваливаюсь в мирный сон.
Кто пошел ко дну первым, я или мой сын? Неужели Грег не видел, что я задыхаюсь? Меня, как и Гарри, нужно было взять на ручки, пожалеть, убаюкать. Меня нужно было покачать, спеть мне колыбельную.
Три секунды. Всего лишь три секунды понадобилось Гарри, чтобы захлебнуться, набрать в крошечные легкие воды и утонуть.
Почему Рози не видела, как он тонет? Неужели не заметила, как он бьет ножками, кричит и погружается под воду?
