Над нами бушует гроза. Последние несколько дней настолько вымотали меня, что я уже не понимаю, действительно ли я лежу на спине в темной холодной воде, а Рози сквозь волны тащит меня к берегу.
Наконец Рози отпускает мою шею, и ноги утыкаются в песок. Слава богу. Теперь мы бредем по пояс в воде.
– Ты должна удалить фото. – От морской воды голос звучит глухо. – Из облака, из телефона, отовсюду. Я хочу убедиться.
– А как же Эдмунд?
Мы выбираемся из океана абсолютно обессиленные.
– Мы найдем его, но ты обещала.
Рози выкручивает волосы, вода течет на песок. Девочка намеренно тянет время. Дождь стучит по пляжу, волны накатывают на берег, и у меня возникает мысль, вызывающая новый прилив тошноты: а если она не удалит фото?
– Рози!
Что‑то привлекло ее внимание, она смотрит в небо и просит меня помолчать.
– Удали фото, ладно?
Ее телефон лежит в пакете в кустах у скал, где мы его спрятали вместе с остальными вещами.
Она склоняет голову набок.
– Ты слышишь?
Тихие, очень слабые рыдания. Они тонут в звуках дождя, в шуме накатывающих волн и в звоне яхтенных цепей, которыми играет шторм. Мы смотрим друг на друга. Откуда доносится плач? Он долетает с порывами ветра, и я поворачиваюсь в том направлении. Кажется, плачут у паромного причала. Кто‑то очень слабый, очень маленький и очень уставший. Я вижу его.
– Ты тоже слышишь? – спрашивает Рози.
Горло сдавило, и я, не ответив, плетусь к причалу. Чуть впереди маленькое тело пытается ползти к пляжу. Это он. Должен быть он. Бегу на негнущихся ногах, изо всех сил, а слезы струятся по щекам и падают в песок.
Перед тем как полиция продолжит поиски, перед тем как начнется еще один кошмарный день, я решаю с чашкой кофе прогуляться до маяка. На мне тапочки и пижама, глаза опухли, грязные волосы замотаны в неряшливый узел, который придется распутывать с ножницами. Не хочу видеть Кева. Не хочу видеть Джорджию. Мне не нужны одобряющие слова, глупые вопросы, постоянное внимание прессы, объятия и похлопывания по плечу. Мне нужен вид с маяка, бесконечный океан, рассвет после шторма, оранжево-золотистый свет солнца, который, пробиваясь сквозь тучи, становится пастельно-розовым. Нужен ветер, грубо и резко бьющий в лицо. Нужен соленый туман, поднимающийся над океаном.
Пью кофе небольшими глотками, но его горечь слишком приятна. Все вокруг слишком приятное и красивое, что совсем не соответствует моему настроению. Я пришла сюда в предчувствии кораблекрушения. Маяк ведь создан предотвращать их. Это мне и нужно. Маяк.
Выливаю темную жидкость на колючие кусты, ставлю чашку под ними и хватаюсь за решетку. Закрываю глаза. Затем снова открываю.
Внизу вьется дорога, проходящая с севера на юг острова, и я осматриваю окрестности, как птица из гнезда. А потом слышу голоса. Знакомые голоса.
Рози. Смеется.
Отпускаю решетку и случайно пинаю чашку, которая катится вниз, гремя по гравию, а я пристально смотрю на дорогу. Там никого нет. Конечно, ведь еще рано и для пробежки, и для поездки на велосипеде, особенно после прошедшего дождя. Видимо, последствия травмы: сходишь с ума и начинаешь видеть и слышать то, что хочешь увидеть и услышать.
Так было и после Гарри. Каждый младенец плакал в точности как он. Помню, даже однажды сунулась в чужую коляску убедиться, что в ней не Гарри. Я откинула одеяльце и рассматривала лицо малыша, но тут его мама стукнула меня по руке, посмотрела как на сумасшедшую и быстро увезла коляску, а по дороге еще и пожаловалась управляющему магазином. С пылающим от стыда лицом я выбежала на улицу. И с того момента игнорировала любой детский плач. Это не мог быть Гарри, сколько бы я ни хотела его вернуть.
Возвращаюсь к чашке, наклоняюсь, подбираю и снова слышу смех. Бросаюсь к решетке и пристально смотрю вниз. Из эвкалиптовой рощи выходят три фигуры.
Две женские. Одна мальчишеская.
Я роняю чашку, и она разбивается, рассыпаясь осколками по гравию. Перепрыгиваю через забор и приземляюсь в колючем спинифексе, который ломается под моим весом. Бегу вниз по мокрому холму, лавируя между колючими кустами и обломками известняка, острые края которых врезаются в толстую подошву шлепанцев. В конце концов тапки сваливаются, но мне все равно. Я бегу босиком по мокрым палкам и камням.
– Эдмунд! – Голос у меня срывается, резкий и встревоженный. Я не могу дышать.
Перепрыгиваю через валун и протискиваюсь меж двух кустов, царапая кожу. Наконец оказываюсь у подножия холма, под кронами эвкалиптов и под небом с зарождающейся зарей. А напротив, на дороге, между Элоизой и моей юной дочкой, стоит Эдмунд.
Сморгнув слезы, я улыбаюсь и бегу к нему. Уже через секунду заключаю хрупкое тело в объятия, а он заливается плачем, как младенец. Как новорожденный. Малыш, которому очень нужно тепло матери. Присаживаюсь на корточки, ощупываю его, обнимаю, целую – плечо, липкую шею, щеку, личико. Ресницы, слипшиеся волосы, левое ухо, правое ухо.
– Я думала, уже никогда тебя не увижу. Думала, ты утонул, – бормочу ему, уткнувшись в футболку. Он мокрый. Насквозь мокрый. – Думала, ты утонул.
