Двор Серебряного Пламени полностью

Я знаю. Фейра снова замолчала. Рис не имел права выгонять тебя из города или угрожать Несте. Он понял это и извинился. Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Вы оба. Куда ты вообще направился?

В глушь. Кассиан посмотрел через плечо туда, где Неста спала последние несколько часов, свернувшись в тугой клубок у каменной стены. Я думаю, мы останемся здесь на несколько дней. Мы отправимся в поход.

Неста никогда в жизни не была в походе. Я гарантирую, что она возненавидит его.

Тогда скажи Рису, что это ее наказание. Потому что Рис, несмотря на извинения за свои угрозы, все равно будет в ярости. Скажи ему, что мы с Нестой собираемся в поход, и ей это не понравится, но она вернется домой, когда я решу, что она готова вернуться.

Фейра долго молчала. Он говорит, что знает, что должен сказать, что это излишне, но передает тебе, что он втайне рад.

Хорошо. Втайне я рад это слышать.

Фейра рассмеялась, и этот звук был доказательством того, что она, возможно, была ранена, поражена новостью, но она действительно приспосабливалась к ней. Она не позволит этому заставить ее бояться и плакать. Он не знал, почему ожидал от нее меньшего.

Пожалуйста, позаботься о ней, Кассиан. И о себе.

Кассиан взглянул на спящую женщину, почти скрытую в тени скалы.

Хорошо.

Глава 48

— Вставай.

Неста напряглась, приоткрыв один глаз от ослепительной яркости рассвета. Кассиан стоял над ней с тарелкой чего-то похожего на грибы и тосты в одной руке. Все ее тело болело от твердости земли и ночного холода. Она почти не спала, в основном лежала там, уставившись на скалу, заставляя себя не обращать внимания на звуки огня, желая раствориться.

Она села, и он пододвинул к ней тарелку.

— Ешь. У нас впереди долгий день.

Она подняла глаза, тяжелые и полные боли, на его лицо.

В нем не было ничего теплого. Ни вызова, ни света. Просто твердый, холодный как камень воин.

— Мы будем идти пешком от рассвета до заката, всего две остановки в течение дня. Так что ешь.

Но это не имело значения. Ела ли она, спала или ходила пешком. Все, что угодно.

Но Неста заставила себя съесть приготовленную им еду, не говоря ни слова, пока он тушил костер, сосредоточившись на чем угодно, кроме треска поленьев. Кассиан быстро уложил в холщовый мешок немногочисленные кухонные принадлежности и остальную еду.

Он поднял его, мышцы его предплечья напряглись от тяжести, и подошел к ней, прежде чем бросить его между ее ног.

— Я не могу втиснуть на спину такой большой рюкзак из-за крыльев. Так что ты его понесешь. — Знал ли об этом Азриэль? Судя по ледяному, веселому блеску в глазах Кассиана, она подумала, что да.

Неста покончила с едой, и ей нечем было вымыть тарелку, поэтому она сунула ее в рюкзак.

— Ты сможешь помыть посуду, когда мы приедем на реку Гертис к обеду. Отсюда шесть часов пути.

Ей было все равно. Пусть он загонит ее в землю, пусть он заставит ее ходить и сделает из нее служанку. Это ничего не исправит.

Не исправит ее.

Неста стояла, суставы трещали, тело одеревенело. Она даже не потрудилась переплести косу.

— Ты можешь позаботиться о своих нуждах за углом. — Он кивнул в сторону небольшого изгиба скалы. — Здесь никого нет.

Она сделала, как он сказал. Когда она вернулась, он только кивнул в сторону мешка.

— Подними его.

Неста хмыкнула. Он должен был составлять по меньшей мере треть ее веса. Ее спина почти согнулась, когда она взвалила его на плечи, но она надела его, извиваясь, чтобы поправить. Она возилась с ремнями и пряжками, пока он не стал плотно прилегать к ее спине, а вес уравновешивал грудь и бедра.

Кассиан, очевидно, решил, что она проделала достойную работу.

— Пойдем.

***

Неста позволила ему идти впереди, и через десять минут ее дыхание стало затрудненным, а ноги горели, когда Кассиан шел вверх по склону. Он не разговаривал с ней, и она не разговаривала с ним.

День был таким свежим, как только можно было пожелать, горы вокруг них были ярко-зелеными, бирюзовые реки такими чистыми, что даже с высоты она могла видеть белые камни, выстилающие их русла.

Неста отдалась этому чувству, боли в теле, тяжелому дыханию — такому резкому, как стекло, — ревущим мыслям.