Дворянин из Рыбных лавок полностью

В честь воскресенья разрешалась рыба. Так что борщ на сей раз был с душистой чумацкой таранью, заправленный, как обычно, буряковым квасом. Впрочем, «как обычно» не подходит для описания борща. Вкус его менялся раз от разу, в зависимости от настроения, крепости кваса и ингредиентов, использованных Ярыной (а их в борще может быть столь много, сколь пожелает куховарка). На сей раз она взяла буряковку средней настоянности и кислоты. А кроме старых чеснока и цыбули добавила их свежие, едва пробившиеся побеги, да и другие травы — кроп, кучерявую петрушку. Юшка получилась такой душистой и по-весеннему радостной, что Натан съел и от добавки отказаться не смог. Также была вкуснейшая куяльницкая рыба, для долгого хранения обпеченная на соломе. Ее Ярына сготовила с вареным просом и цыбулей, отдельно поджаренной темней золота. Ну а запивали всё легким киселем из сушеных диких грушек, растущих в Одессе и безо всякого полива.

Только тут Горлис вспомнил, что следовало бы перед тем, как на хутор ехать, на базар сходить, какого-нибудь гостинца к столу купить, а то ж неловко. Ведь знал, что тут обкормят… Да у него вчерашние события все другие мысли отбили.

После празднично воскресного обеда еще долго ничего не хотелось, кроме чистой воды, по-одесски чуть солоноватой (какою она становится в земле, откуда ее извлекают). За ней, холодною, ходили в очередь в погреб из своего обычного «штаба», любимого Степанова шалаша-беседки.

Что и говорить, сегодня «рада куреня», или же «сходка паланки», как любил называть сие действие Кочубей, ожидалась знатная. Поскольку информации было уже много больше. Да еще имелись и некоторые вещественные предметы, записи, кои нужно было рассмотреть и расшифровать. Не говоря уж о том, что по хитро блестящим глазам Степка можно было понять, что и у него есть некие новости важные по работе. Хотя стережемся называть всё это «работою». Нет-нет, что вы, господь с вами, святое ж воскресенье. Просто сошлись товарищи после праздничного обеда поговорить по-дружески.

Натан увлеченно рассказывал о богатых и разнообразных событиях вчерашнего дня. Степан остановил его при упоминании двойной — на доме и на кресле — надписи Inconstant.

— Та ну, Танелю, стой. Я за надпись ту думаю. Inconstant, непостоянный, говоришь? Так?

— Так.

— Серцем чую ляха!

— Отчего же?.. Нет, ну понятно. Француз садовник тоже говорил о вероятном польском акценте. Но всё же Гологур — больше похоже на молдавскую фамилию. Это действительно мог быть и какой-то молдавский дворянин из Буковины, для хорошего образования отданный в польскую иезуитскую коллегию.

— Да, всё может быть. Но сердце так чует — панские цацки. То в них такая польская гордость, гонор. Высокие шляхетские мысли.

— Степко, постой-постой… Забыл молвить. Там рядом с Inconstant на поручне еще было число вырезано: 100 000. А что если это сумма, в некоем банке хранимая, и кодовое слово, нужное для ее получения?

— Саме те. Те саме. Ото ты хорошо придумал. По-перше, имея такую сумму, дворянин идет мучительно работать рыбным торговцем. Так, что ли? По-друге, какой же дурень будет писать банковское кодовое слово для всеобщего обозрения? Га?

— Да-да, прав ты. Это я сгоряча глупость сморозил.

— Ага! То всё не так. И надписи, что Inconstant, что 100 000 другой смысл имеют. Возвышенный! Я ж говорю — шляхтича чую. Ему ж для какой-то высокой цели пришлось преобразиться в рыбного торговца. А он же шляхтич, мабуть, воин. И скрываться в таком обличье трудно. Возмещать чем-то нужно. Оттого — такое высокое именование дома и то же слово, на кресле процарапанное. Душу ему чем-то успокоить следовало, иначе трудно жить было. Тут смысл какой-то такой. «Да, я — Непостоянный, но возношу Матке Боске 100 тысяч благодарностей за исполнение той постоянной мечты, что есть во мне».

— А насчет фамилии, прозвища — что ты скажешь?

— Гологур… Прізвище вообще какое-то непонятное, хитро думанное. А если и настоящее — так вовсе не поймешь, какого народа…

— Это да. Такая фамилия может быть едва ли не у любого из европейских народов. А может, и не только европейских. А теперь ты рассказывай, что ты дознался и где?

— Та-а.

— Ну-ну, рассказывай. Ты ж не будешь, как Дрымов, секретничать.

— Не, не буду. Я пошел на кладбище, посмотреть, как захоронили этого Гологура.

— Хм-м, молодец. А я как-то в делах забегался и не подумал об этом.

— И я не подумал. Но у меня тут до цвынтаря близко. Чего, думаю, не сходить. И сходил.

— Что ж там?

— Как и положено, в православной части его упокоили. Ну на дошках для креста полиция, конечно, сильно сэкономила. На поперечной доске хоронившие кое-как нашкрябали «Гр. Голагуръ». И наслюненной землей выцарапанное место слегка прокрасили, чтобы виднее было. А вот далее — самое интересное…

— Ну же, Степко! Не томи.

— А на столбовой доске кто-то сделал еще одну надпись. Та не такую небрежную, а тщательную. На дереве глубоко вырезанную, да еще прокрашенную — притом золотой краскою!

— Однако…