В чужой стране, в чужом городе большинство молодых актрис, дабы не растерять себя, имели жизнь строгую, практически семейную. Но своеобразно семейную. Был у них постоянный «благодетель», человек из высших слоев. Иногда сии романы заканчивались постоянным семейным проживанием и даже венчанием. Но чаще — нет. Если «благодетель» был женат или же холост, но не ревнив, или в частых разъездах, или сам не очень постоянен в чувствах, то девушка не так чтобы явно, но и не совсем тайно имела еще и «воздыхателя» (победней, помоложе и ближе к сердцу). Позволять себе нечто большее и одновременно серьезным девушкам считалось зазорным. Причем важной здесь была и общая система отношений. Галантных ухаживаний, совместных прогулок, обедов или даже ужинов с иными могло быть и больше. Но «воздыхатель» бывал один. И на взгляд со стороны не всегда можно было распознать, кто «благодетель», а кто «воздыхатель». Тем более что актёрки, подобно эллинским гетерам, были абсолютно свободны в своей воле и своем выборе. Они могли в любой момент рассориться с имеющимся «воздыхателем» и приблизить к себе кого-то другого из тех, кто мягко ухаживает.
Расстаться с «благодетелем» было намного сложнее, поскольку те бывали влиятельны, богаты и могли каким-либо способом сильно навредить антрепризе, вплоть до разрыва общего контракта и досрочного прекращения отношений города с антрепренером (так, например, случилось недавно с договором, подписанным Монтовани). Потому выбор «благодетеля» был намного более серьезным, строгим шагом, чем избрание «воздыхателя», и требовал тщательного рассмотрения. Впрочем, от ошибок и здесь никто не бывал застрахован. Тут, однако, разрыв отношений, инициируемый артисткой, требовал всё же некоей серьезной причины, как, например, совсем уж дурное, грубое или даже жестокое обхождение; забвение или близкое к нему невнимание; скупость, но самое частое и естественное — разорение «благодетеля».
Со знанием всего этого лучше и легче будет понять отношение Натана к
Между прочим, «благодетеля» Росины Горлис не знал. Да, в общем-то, и не хотел знать. Но не из ревности… Хотя нет, зачем лукавить, толика постоянной ревности всё же имелась. В свою очередь, и Росина слегка ревновала. Смешно сказать к кому — к Марфе, ведшей хозяйство! К этой солдатке, ходившей вечно в суровом ортодоксальном платке и мешковатом платье. К немолодой, насколько он мог заметить, женщине, относившейся к Натану с тетушкиными, почти что, строгостью и вниманием. Признаться, Натан чаще всего не верил в полную искренность такой ревности, почитая ее, скорее, зеркальным ответом на его ревность, основания имеющую. И ведь что любопытно, из-за такого же встречного чувства ему и вправду становилось легче смириться с существующим положением дел…
Но вот приехали к театру, с «часовой» его стороны, то есть в том месте, где недавно установили гордость Одессы — большие, глядящие на Ришельевскую улицу часы. Новый Театр, сработанный в античном духе, был любимейшим украшением города. Как сказал о нем кто-то на балу: «Это серебряная шкатулка, брошенная на карту Одессы, каковая будет не только украшать, но очищать и облагораживать всё пространство вокруг». (В виду, как вы понимаете, имелось пространство на Одесском плато меж городом и портом, действительно всеми забытое: захламленная Екатерининская площадь; столь же загаженные остатки турецкого замка; соседние пустыри над склонами, превращенные в свалки.)
Сегодня давали какую-то комическую оперу с либретто по французской пьесе Коллена д’Арлевилля. Автор музыки указан не был, отчего Горлис сообразил, что, скорее всего, ее написал сам Замброни. И не сказать, чтобы музыка была плоха. Отнюдь нет, просто она казалась собранной частями из множества других комических опер.
Когда в массовых сценах вышел балет, сердце забилось чаще, потому что Натан сразу же узнал свою Росину, хоть она, как и все, по задумке постановщика была в маске. Но тут трудно не узнать, поскольку она была лучшей танцовщицей в труппе. (Это, как вы понимаете, мнение Горлиса, а он в сём не мог быть объективным.) Арии исполнялись на обоих языках — и на итальянском, и на французском. Натан подумал, что в этом есть некоторая фронда в связи со сложными политическими событиями в Италии. Да и выбор Коллена в этом смысле показателен. В нынешних обстоятельствах он был автором с сомнительной репутацией, поскольку скончался до поражения Наполеона, а значит, не успел сказать о нем ничего плохого. Равно как и ничего хорошего о вернувшихся Бурбонах…
