Вторую ходку пришлось ждать дольше. И дети потяжелей, и — трое! А дом горел всё сильней. Поди там, на месте решай, всех троих как-то упаковывать или выбрать двоих, оставляя кого-то на третью ходку. Каковой уже может и не статься… И вот наконец Дитрих появился — со всеми тремя! Бесчувственных старших сестер он с трудом волок по полу — тем же способом, что и Сарру. А вот Натана старик каким-то образом сумел привести в чувство. Истошно кашляя и спотыкаясь, юноша всё же шел сам, держась за ночную рубаху спасителя.
Едва они показались на пороге, Карина облила их водой. Дитрих благодарственно кивнул головой, приспустив полотенце, трижды глубоко вдохнул свежего воздуха и тут же отправился в третью ходку — последнюю, за Наумом и Лией. Но нет — дом рухнул, и ходка оказалась просто последней…
Как уже говорилось, такое печальное событие, как пожар, да еще и с жертвами, не было для Бродов явлением совсем уж невероятным или даже просто необычным. Ну, зима, ну, подморозило, похолодало. А там, глядишь, уголек где-то выпал или свечу кто-то забыл потушить. Но у Натана навсегда осталось ощущение необычности, неправильности, неслучайности произошедшего той ночью. Однако, когда он пытался это объяснить кому-то, все лишь отмахивались. Ну, знамо дело, неправильно — терять от пожара любимых родителей и наставника. А ничего более, сверх своего смутного ощущения, Натан высказать и не мог. Он совершенно не помнил той ночи. Ни как поднял его Дитрих, ни как он, кашляя, тащился за ним следом и упал оземь, едва переступив порог (далее уж Карина всех от огня оттаскивала). Было только непроясненное чуянье, что пожар — следствие не трагической случайности, а чьего-то злого умысла…
Теперь нужно было понять, как жить дальше детям Горлисов, лишенным родителей и жилья. С одной стороны, у них осталось наследство (правда, меньше, чем ждали; как оказалось, незадолго до пожара Натан взял из банка крупную сумму; для чего — непонятно, куда она делась — неизвестно). С другой — тревожно за детей, столь неопытных особ, оставшихся без родителей. Бродская община приверженцев гаскалы, потерявшая своего несомненного лидера, решила написать письма ближайшим родственникам из Горлисов и Абрамовицей: не хотят ли они взять на воспитание кого-то из младших дочек, осуществляя одновременно присмотр за их собственностью — до взросления и замужества.
Со старшими сестрами было проще: их еще при жизни родителей сосватали. 19-летнюю Ривку (вообще-то, между нами говоря, переростка), серьезную, строгую, переборчивую — к ученому молодому мужчине в Ерушалаим де-Лита, то бишь Литовский Иерусалим, город Вильно (там переговоры вели местные Горлисы). Быструю глазами (самую быструю), искрящуюся Ирэн ждал жених в самой Вене (она с ним еще в детстве была знакома, его семья раньше жила в Бродах).
Натан, которому вот-вот должно было исполниться 15, уже сам мог приступать к работе в одной из лавок, доставшихся по наследству. Оставались две младших, у которых еще и бат-мицвы[23] не было. В ожидании ответов на письма все вшестером ютились в домике для прислуги. Натан, Ривка и Ирэн учились вести дела сами, без родителей, вспоминая, что и как делали те. Карина приглядывал за младшими и продолжала учить их.
И вот начали приходить ответы. Абрамовицы из совсем близких Олелек сказали, что возьмут на воспитание маленькую Сесилию («где двое, там и третья»). И присмотрят за лавкой Горлисов в тех же Олельках, чтобы у девочки, когда подрастет, было хорошее приданое. Потом пришло сообщение от Абрамовицей из Лемберга, готовых взять на воспитание Сарру, которой до бат-мицвы оставалось всего-ничего — полтора года. А что делать с ее лавкой (или деньгами от ее продажи) — будут решать вместе с ней, уже взрослой.
Когда прошло тридцать дней траура, Натан как мужчина, как главный в семье отвез сестер в приемные семьи в Олельки и Лемберг. А когда вернулся, они остались жить в домике для прислуги вчетвером. Работали вместе. Старшие сестры ждали, когда пройдет двенадцать месяцев траура, чтобы можно было ехать на договоренные замужества. Натан же ничего не ждал, он просто работал, понимая так, что детство прошло, а юность кончилась, не начавшись. И конечно, читал кадиш[24] за родителей, по многу раз в день, с особым смыслом — в Шаббат.
И вот подошла годовщина смерти. Сын молился, сын читал кадиш. Потом — зажигал свечи и молился на могиле отца и матери. Траур закончился. Нужно было жить дальше, примерно так же, как жилось до того и за год стало уж привычным.
