Однако когда зашла Росина, когда она его обняла, поцеловала, то обо всем остальном Натан забыл… Потом, когда прошло первое насыщение, они принялись играть, сплетаясь и расплетаясь, подныривая друг под друга и выныривая в неожиданный моменты, целуя и небольно, бесследно покусывая друг друга. В эти мгновения они были божественно легки и радостны, чему, видимо, способствовало новолуние, погрузившее Одессу во тьму. В сии миги сложилось чувство совершенного единства — телесного, душевного, духовного. Вдруг оба замерли, будто боясь расплескать обретенную на какое-то время гармонию, и просто прижались друг к другу.
— Знаешь, Натаниэль, — сказала зачем-то Росина, как будто неповторимость сего момента непременно нужно было скрепить какой-то тайною. — А ведь я готова умереть за тебя… И даже не спрашиваю — готов ли ты ради меня на то же. Просто хочу, чтобы ты знал: я готова умереть за тебя.
Наш Натан-Натаниэль напрягся и замер от неожиданности. Нельзя сказать, чтобы он относился к Росине потребительски, — нет, его чувство к ней было глубоким и искренним. Но всё же при этом никогда не получалось рассуждать в категориях «жизни», «смерти» и готовности отдать сию жизнь за нее. Горлис чувствовал, что сейчас нужно что-то ответить, однако же мысли путались, сбиваемые сомненьями и боязнью соврать в момент такой искренности. Поэтому он сделал единственное, что мог сотворить в сей момент, — обнял ее и нежно, и крепко, стараясь как бы со всех сторон окружить собою. При этом он впервые ощутил, что Росина всё же старше его и в чем-то опытнее, мудрее.
Она ж продолжила, будто ей было мало выдачи одной тайны, такой глубокой и личностной. Преступая границы, любимая готова была раскрывать и чужие секреты:
— Знаешь, кто «благодетель» Фины?
— Нет, — ответил Натан, чувствуя себя еще более неловко.
Первым стремлением было — попросить ее не говорить о сестре. Право же, зачем ему груз чужих тайн? Но с другой стороны — актрисы многое знали в городе, и вдруг то, что сейчас скажет любимая, окажется полезным знанием в его делах. Однако от такого предположения становилось еще более совестно. Ему и перед самим собой было бы стыдно толковать происходившее так, будто он использует ложе, чтоб узнать — для работы — чужие тайны. Однако, пока он размышлял и колебался, Росина успела молвить:
— Се — Абросимов. Вот все думают, что он купец, а он — дворянин, между прочим. И мало кто знает, но жена одного высокого одесского чиновника — его сестра. Сводная, правда, однако же сестра.
Надо ж, и вновь Абросимов! А его сестра — жена «высокого одесского чиновника», так это же… это… наверное, Анастасия Вязьмитенова! Видимо, так. И тогда сразу становится понятным, отчего это «особый чиновник» так за «русское дворянское купечество» волнуется. Наверняка от сделок по-родственному внакладе не останется.
Росина же продолжала:
— …Но то, что Абросимов и дворянин, и купец одновременно, означает, что он порой ни дворянин, ни купец. Сам не знает, кто и что он. Потому с ним сложно бывает, хотя не сказать, чтобы груб или скуп. Но сложно…
В завершение сей фразы Росина поцеловала его. И именно этот поцелуй, в отличие от многих предшествующих, произвел чудодейственное действие, начав вторую волну нежных игр, вновь не столь невинных. Лаская, любимая приговоривала, какой он у нее — нежный и мужественный, сильный и красивый, словно некий древний бог ее земли. Она говорила сие на итальянском, но он прекрасно понимал всё сказанное. И вдруг не к месту подумал: не забыть бы завтра, с утра понедельника, сделать физические упражнения, по обыкновению оставленные без внимания после двух дней отдохновения в субботу-воскресенье. Но тут же, устыдившись несвоевременных сих мыслей, набросился на Росину со страстью, извиняющей всё.
Да, кстати, а о Дитрихе мы уже говорили? Нет? Только имя упомянули? Ну, так слушайте!.. Наум Горлис не был столь наивен, чтобы ждать, что дела можно вести, имея в виду лишь ум, расчет и деловую хватку. Нужна и сила, просто сила; ловкость не только умственная, но и телесная. В Европе, от войн уставшей, но к ним привыкшей, надо уметь защищать себя и своих близких — в том числе и с оружием (в том числе на дуэлях), а может быть, и голыми руками, сжатыми в кулаки. К тому же… Ну, если уж начистоту, как между своими, то Наполеон, при всех своих недостатках — славолюбии и своеволии, — всё же много сделал для того, дабы подравнять всех в правах. Эмансипировать всех, в том числе и евреев. То есть можно сказать, что французский император, подобно Науму Горлису, был тоже сторонником гаскалы, но только с противоположной, встречной, так сказать, стороны.
