Итак, в фольварк Горлисов был принят гой, старый солдат Дитрих. Он стал тут и охранником, и мастером по хозяйству, поскольку руки росли из правильного места и в нужном направлении. Любые текущие недостатки Дитрих устранял легко, быстро — с показным изяществом человека, знающего о своем сильном качестве и не стесняющегося его показать. Но это всё так, фурнитура, главной же задачей старого солдата в доме Горлисов было физическое воспитание Натана и обучение правильному обращению с оружием.
Дитрих не был австрийцем — напротив, он был пруссаком. Крестьянином по происхождению, почти всю жизнь прослужившим в прусской армии. По его уверениям, она была лучшей в мире, и если терпела поражения, то лишь по причине значительно превосходящих сил противника. Но армия армией, а вот родную Пруссию Дитрих не склонен был приукрашивать, поскольку и сам оттуда бежал, как понял Натан, из-за строгостей в прусской паспортной системе. У старика имелся какой-то застарелый непорядок в документах, что грозило ему неприятностями. А вот в не столь педантичной Галиции и Лодомерии он сумел каким-то образом устроиться (и даже Натан догадывался — каким).
К спартанскому воспитанию Натана приступили, когда ему исполнилось семь. Оно включало в себя многое, начиная с фундамента — ежедневных физических упражнений, кроме святых Шаббата и воскресенья. Ну то есть как: Дитрих не делал упражнений по воскресеньям, а Натан — по субботам. В таком распорядке, еженедельно соблюдаемом, тоже была какая-то своя прелесть, элемент ритуала ученика и учителя. Следом, по мере взросления мальчика, усложнялись и виды занятий: по нескольку часов в день уделялось изучению приемов фехтования, боя на ножах, рукопашного боя (включая селянское «на кулачках», что по-немецки звучало весьма романтично —
Врать не будем, поначалу Натану всё это очень не нравилось и казалось пустой тратой бесценных минут жизни. Но — удивительное дело — через какое-то время он не просто привык, но и находил в сих занятиях немалое удовольствие. По утрам его тело само требовало нагрузки, упражнений. Да и, правду сказать, приятно было видеть свое отражение на водной глади или в зеркале (только нужно было таиться, чтоб родители и сестры, подглядев сие, не засмеяли). Радостно было созерцать, как его тело, еще недавно нескладное и худосочное, понемногу становится похожим на изображения из книг по истории античного времени, коими отец иллюстрировал свои уроки.
К тому же с Дитрихом всегда было интересно. Подобно Карине, он оказался прекрасным педагогом: точно знал, когда и насколько отругать, а когда и как похвалить, чтоб достичь наилучшего результата. Старик умел увлекать, превращая всякое дело в занимательное. Например, он показывал мальчику, как лучше драться той самой ослиной челюстью, ежели нет в руках никакого иного оружия. Сначала целой, а потом — ее частями. Распиленная по оси симметрии, да с ручками-мотанками, да с остро заточенными концами, эта раздвоенная челюсть превращалась в еще более грозное оружие, которым можно обороняться да разить с двух рук. Что само по себе очень важно, ибо левая рука для правши и правая для левши во время боя должны быть не менее опасными.
Показывая разные приемы, подмечая и подчеркивая ту или иную неточность, старик часто приводил примеры из жизни, раскрывая, чем это в конце концов заканчивалось. Поражал тон, с которым Дитрих говорил о войне как о работе, только очень тяжелой, опасной и крайне неприятной; и о смерти, всякой войне сопутствующей. Смерть же от старости для него была как бы ненастоящей, а потому, как будто, отсутствующей.
Интересно, что Натан просто и естественно называл Дитриха «стариком» (да тот и сам себя звал так же). Во внешности солдата такому определению ничто не противоречило. Седые волосы, вытянутое лошадиное лицо с дубленой кожей и глубокими морщинами, большие крестьянские руки… При этом, однако, назвать «старухой» Карину, которая была немногим моложе, оказывалось решительно невозможно. Румяное лицо, бойкие глаза, сдобная фигура. Там, где у Дитриха был старческий надлом, в Карине жил неистраченный задор и интерес к жизни.
И вот однажды настал день, когда горничная из Трансильвании и солдат из Пруссии сказали хозяевам, что хотят обвенчаться. Это было так трогательно, так неожиданно и… так неизбежно (по крайней мере, для постоянных читателей французских романов гименейской направленности). К тому же, не имея собственных детей, молодые были объединены любовью к маленьким Горлисам, в особенности к Натану, с которым возились более всего.
Дитрих галантно оставил даме право выбирать место венчания. К тому же, как объяснял он, лютеранская церковь терпима к другим верам. Карина, конечно же, выбрала свою церковь — греко-католическую. Но поскольку до румынского храма ехать было далеко, то пошли в ближайшую церковь рутенских греко-католиков. Это было село, где жили Лютюки. И отмечали свадьбу у них же во дворе. Было очень славно, весело. И наверное, вкусно! Если бы не кашрут[22].
