Натан подсмотрел, как после венчания, когда супруги выходили из церкви, у Дитриха выкатилась слеза и, спрятавшись в одну из ближайших морщин, покатилась по ней. И тут все обрывки фраз, оброненных стариком, вдруг собрались вместе. И вот какая картина складывалась. Дитрих очень-очень не хотел быть солдатом. Он любил крестьянский труд и как раз влюбился в девушку с соседней улицы, когда его призвали. Призвали не потому, что на страну напал враг, а просто пришел срок их кантону пополнить приписанную к нему роту. И согласно действующему прусскому «Кантон-регламенту», у парня не было ни единой причины, чтобы избежать призыва или хотя бы отсрочить его для свадьбы.
Натан также вспомнил, что спокойным и счастливым лицо старика становилось, только когда он косил траву (во время этого занятия мальчик никогда его не тревожил). Еще маленький Горлис понял, что Дитрих давно уж не смел надеяться на какое-то подобие семейного счастья для себя. На венчание — тем более с такой замечательной женщиной, как фройляйн… то есть, извините, уже нет — уже фрау Карина. И теперь у Дитриха было всё, что в юности казалось потерянным навсегда. Жена, своя, венчанная. Дом, не свой, но почти, как свой. Дети — не свои, но почти, как свои (а что касается Натана, так и почти без «почти»). И даже милая лужайка над речкой, где так сладко косить траву…
После поражения Наполеона от Зимы случилось еще одно событие, казалось бы, мелкое и в момент свершения совершенно незначительное, однако же для нашей истории чрезвычайно важное. В начале 1813 года с российской стороны, на Радзивилловской таможне, Наум Горлис увидел стопку книг, изданных в Санкт-Петербурге годом ранее, причем на французском языке. Тогда, в первой половине 1812-го, это было нормально. Но всё изменило нашествие «двунадесяти языков» (позже Натан всегда удивлялся, слыша такое определение: похоже было на то, что обитателей Русланда пришествие других наречий, массовое, а не только для избранных, пугает не менее чужой армии). Теперь всё французское на какое-то время стало неприличным. Увидев стопку, Наум вспомнил, как Натан насмехается над амурными романами. И как в сотый раз перечитывает «Простодушного». А тут — книжка совершенно невинная (уж всяко не опасней Вольтера, тем более зачитанного и банализированного), причем за смешную, поистине копеечную цену. К тому же — про город, для Бродов совсем не чужой, поскольку лежал он на весьма оживленном во времена «континентальной блокады» торговом пути: Лейпциг — Броды — Одесса — Стамбул.
Так Наум Горлис купил книгу, для его сына не менее, а может, и более важную, чем творение Вольтера, поскольку через несколько лет именно она изменит судьбу Натана. Звалась она… Ну что, любезные, заждались? Всё ждете оглашения названия? Ладно, ладно, не стану более тянуть. Вот сия книга —
«Что ж такого?» — изумитесь вы в разочаровании. Письма из Одессы некоего французского негоцианта Шарля Сикара. Что может быть в них такого важного или бризантного, способного перенаправить течение чьей-то судьбы, словно русло реки после взрыва в узком месте? А всё дело в том, что книга эта шла в пандан к Вольтеру. У того говорилось о двоедушии и подлости, о невозможности свободы. А в одесских письмах Сикара, — напротив, о свободе, справедливости, будто бы царящих в Одессе. При этом сикаровским «Простодушным» оказывался вроде как не кто иной, как одесский градоначальник дюк де Ришелье, созидающий ту Одессу. Для мальчика, готовящегося стать юношей, письма Сикара стали воистину анти-Вольтером — но не как поругание великого мыслителя и насмешника, а в смысле выхода из тупика, в который вводила младой ум, жаждущий добра, названная повесть. И выход сей благодаря новой книге нежданно обрел зримые очертания и даже имя — Одесса.
…Несчастье случилось в конце зимы 1814 года.
Сам Натан не помнил страшнейшего пожара 1801 года, унесшего много жизней и уничтожившего более 600 домов. Даже одна из синагог тогда сгорела. Родители и старшие сестры (вот же задаваки — будто они в свои три и пять лет так уж всё видели, да еще и запомнили) говорили об этом с превеликой грустью, ощутимым страхом.
Карина потом в слезах вспоминала, как Дитрих встал ночью попить воды и увидел в окно занявшийся хозяйский дом. Разбив глиняную кружку (такой звук будил фрау Карину лучше любого иного), он намочил полотенце, повязал его на лицо, вылил на себя ведро воды и побежал на выручку. Карина, схватив ведро, выскочила следом и бросилась поливать огонь водой из кадки для полива цветника. Первой ходкой, самой быстрой и легкой, старик вынес младших дочек. Малышку Сесилию держал левой рукой. А в правой соединил две ладони рук Сарры и волоком тащил ее по полу, через пороги, набивая синяки, садня кожу и тем не менее спасая.
