Коротков задумчиво свернул свои расчеты и ушел к себе: он не додумал до конца. Нужны клевера, корнеплоды, а все это возможно лишь при многопольном севообороте, а лучше всего при сплошной коллективизации. Проект был убран в глубину стола отлеживаться, а Коротков, поглощенный весенними планами на каждый день, вспоминал о нем только ночью, и укоры совести не мешали ему засыпать немедленно.
И сейчас, сидя над развернутыми листами, хранившими иссохшие чернильные следы захвативших его когда-то планов, Коротков никак не мог вчитаться в написанное, перед ним вставало более близкое — нескошенные мокнущие клевера, непропаханные пары, и надо всем этим дрожала неосознанная тревога возможных осложнений со Стручковым, с рабочкомом, как раз то, чего он всегда избегал и что более всего убивало в нем всякое желание двигаться, работать. В стремлении избавиться от этих мыслей он достал полученное сегодня письмо отца. С детства знакомый почерк — прямой и тонкий — настойчиво раздвинул плотную стену здешних дел, планов, настроений и нес голоса той жизни, которая текла где-то в окружении милых, изученных до мелочей вещей, раз заведенная и не нарушающая своего хода вопреки всем переменам за стенами квартиры.
Милый старик!
Коротков дома часто ссорился с отцом, но сейчас он ему был дорог даже своими заблуждениями: все-таки на первом плане у него забота о целости сына.
Верочка… У него совсем исчезло из памяти ее лицо, помнились только тонкие руки, всегда пахнущие цветочным одеколоном… И сейчас за туманным обликом Верочки властно проступало другое лицо — загорелое, сильное, но необычайно женственное и мягкое. Оно улыбалось кривой улыбкой не то сожаления, не то укора, и правая бровь упорно сползала на чистоту лба.
В раскрытую дверь с балкона ворвался ветер, рассыпал по полу сухие горошины дождя, дунул в лампу и прицепился где-то в дальнем углу комнаты. Коротков машинально затворил дверь, шум дождя заглох, и забежавший ветер, как пойманный воришка, умер в углу.
В дверь постучали. Стук был редкий и нерешительный.
— Войдите!
И голос его сразу развязал нерешительность посетителя: дверь отворилась настежь, и в комнату ворвался Лазутин.
— Не спишь? Так, так… я тоже.
Маленький, рыжеусый, с огромным кадыком под остреньким подбородком, Степан Иванович с обычной верткостью оглядел комнату тусклыми близорукими глазами и угукнул:
— Не помешал я?
А сам уж развалился в кресле, бросил мокрую кепку на стол и вынул кожаный портсигар.
Короткову стало не по себе. Он прошел из угла в угол и стал к печке, заложив руки за спину.
— И вот, — Степан Иванович раскурил папиросу и глухим, словно весь рот у него был занят дымом, голосом сказал: — Пришел я потолковать с тобой. Ты знаешь о чем. Не как именно руководитель партколлектива, а как старший товарищ.
— Я слушаю.
— Да ты не держись, как на суде. Чего ты «слушаю»? Понимать надо, когда как разговаривать. Ведь я тебя не допрашиваю и хочу только подготовить свое мнение и тебя укоротить.
Коротков взглядывал на гостя исподлобья. По тому, как Степан Иванович вскидывал голову и, отстраняя ее назад, выпячивал кадык, по незнакомой, выплевывающей манере говорить, он видел, что какое-то мнение о нем уже составлено, решение принято, и ему предстоит теперь или смириться, дать понять, что он ошибся и готов в том сознаться, или идти на возможные осложнения. И почему-то вспомнилось, что Лазутина все зовут «Стёпчик», как его величает жена, которую он после каждого проигрыша в лото бьет и на весь совхоз ругает грязными словами. Он улыбнулся, но не успел спрятать улыбку. Степан Иванович свирепее встопорщил усы и вскинул вверх сухой кулачок.
— Ты с мнением партийного органа считаешься? Да? Ты мне ответь! Вот. А если так, то и должен понимать, что я сейчас не от себя говорю. Ты сейчас хозяин, кто тебе стал поперек? Все твои распоряжения исполняются в точности, но мы имеем руководящее право и должны вовремя предостеречь. Раз свои работы стоят… Вот, видишь? — и Лазутин сделал широкий жест в сторону окна. — То-то! Раз свои работы не выполняются в срок, нарушается весь план, то…
Коротков не сдержался и спокойно остановил Лазутина:
— Я свое дело знаю. Отчет в своих действиях дать готов. А вот теперь вы мне скажите, почему вы до сих пор не дали материальных остатков по складам? Из-за вас контора задерживает полугодовой баланс.
Лазутин неожиданно потерял свой твердый тон и спокойные жесты. Он вскочил и, бегая вокруг стола, раздраженно кричал: