Коротков не сразу понял последние слова Сальника, они скользнули по поверхности сознания, не задержались, но капли яда просочились в поры и внесли в мысли смуту. И когда он пробежал еще раз запечатлевшийся черед слов Сальника, у него зашумело в ушах и кровь хлынула в ноги. Он еле осилил поднять сразу будто сделавшееся чугунным тело и встал против Сальника. Тот поднял на него поросячьи глазки, — в них уже не было усмешки, они горели тайной злобой, искали в нем поддержки, — и пожевал губами:
— Что, разбередило? А нас оно не так бередит…
Коротков, глядя ему в рот, с силой выпихнул будто одеревеневшие и ставшие колючими слова:
— Ступай ты отсюда к черту!
И, круто повернувшись, пошел за угол. Сзади него тянулось озадаченное молчание, которое хотелось отсечь от себя, раздробить.
У водовозки стоял Максим Павлыч. Он дружественно усмехнулся навстречу Короткову и спросил:
— Видал вас этот домовой-то?
Коротков, не сгоняя с лица окаменелости, ровным голосом ответил:
— А вы, дорогой, кажется, заелись тут… Надо убираться, тут вам не место.
И странно, Коротков вдруг почувствовал, что недавняя тяжесть от сознания, что скоро приедет Стручков, что ему предстоит сложное объяснение с ним, как-то рассосалось, в нем не было прежней напряженности, словно этот мир, заглянувший к нему внутрь, мир расчетливо-вороватого Сальника, Максима Павлыча, бывшего когда-то одним из воротил в этом имении, закалил его решимость своей отталкивающей чернотой. «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат», — это подумалось весело, и Коротков подошел к новой постройке сияющий, охотливый на слова и открытый для всякого нуждающегося в нем.
Постройка шла полным ходом. По гибким лесам взбирались каменщики, согнутые четырехугольной тяжестью лямки с кирпичами, звенели лопаточками, вскидывали их к небу, словно откусывали от него кусочки голубой извести. А рядом на двух станах работали веселые перехвальские пильщики, то и дело кланявшиеся земле, и с каждым наклоном на глаза им падали волосы. От станов тянуло возбуждающим запахом нагретых березовых досок, смолистой коры, угарно дышали гасившейся известью четырехугольные ямы, в которых, как в асфальтовых котлах, ворочали плахами пропыленные каменщики.
Десятник — разбитной черноусый тамбовец — весело доложил Короткову о работах, сунул испятнанную известью бумажку с требованием на материалы и пожаловался на харчи:
— Какие хоромы строите, а на харчах натягиваете. Харч дает рукам спорину, голове веселость. Не жалей добра, работа будет храбра.
И для подкрепления своих слов обернулся, шумнул прислушивающимся каменщикам:
— Ребятёжь, навали-и-ись, вались-вались!
Коротков, возбужденный рабочим шумом, в котором звонко выделялась мелодия пил, веселым оглядом оборотистого десятника, стянул на затылок фуражку и ткнул десятника в живот пальцем.
— Вались-вались. Харч прибавим.
Вершили уже окна первого этажа, но вздымающиеся руки лесов наводили на мысль о том, что здание будет огромно, конец еще не скоро.
Работа в этот день спорилась. До обеда Коротков успел побывать на парах, осмотрел клевера и решил перед вечером сделать закос, распланировал монтерам место для установки паровой молотилки, успел забежать в контору и подписать неимоверное количество ордеров, бумаг и распоряжений. И, хлебнув на ходу несколько ложек супу, сорвался, стремительно выехал в большой лес, где начинали валить дерева для нового здания.
А вечером в его комнату пришли Белогуров, Бодров, два конторщика-комсомольца — Васька Рубцов и Ленька Перегаркин, и Коротков, стоя в их кругу, говорил горячо и убедительно:
— Совхоз должен быть показательным во всех отношениях. Не только в области хозяйства, но и как образец бытовой организации. Мы здесь все молодежь, у нас ничего сзади нет, все впереди, поэтому нам надо и нажимать. Что из себя представляет коллектив рабочих совхоза? По-старому — работники. Получили жалованье, паек — и отошли в сторону. Всяк живет своей семьей, у каждого своя печка, бабы грызутся, ненавистничают. Верно ведь?
Ленька — вислоплечий подросток, сирота, выкормок совхоза — поколупал ногтем крышку стола и неестественно грубым голосом прервал Короткова:
— Мы на ячейке несколько раз подымали этот вопрос. Безусловно, скверно живем мы.
— Ну так вот. Я что предлагаю? Кстати, эту мысль мне подал пастух кривинский, Матюха. Я забрел к нему на полевое стойло, так он там баб агитирует, прямо откуда что берется. И об яслях, о кухне, о прачечной толкует как по писаному. А после, как ушли бабы, сказал мне: вот бы совхозу показать образец, сразу б люди переломились.
Белогуров хлопнул по коленке ладонью и подкрикнул:
— Мотя? Ну и ну! Деляга!
Коротков оглядел веселые лица единомышленников и продолжал:
— Семейные углы загадили дворец, совхоз тратит уйму денег на дрова, на ремонт, а при таком настроении и новый корпус будет устроен так же. А наше дело — толкнуть на это ячейку, рабочком и рабочих. Надо установить коммунальные формы. В них и экономия, в них и залог того, что колхозники будут постепенно переходить на совершенные формы социалистического устройства своей жизни.