Первый, кто попался ему на глаза, был Максим Павлыч. Сальник оглядел его грязные пальцы, торчавшие в зеве разорванной сандалии, жилистую непромытую шею, общипанные, тронутые серебром седины усы и довольно поправил на животе поясок:
— Вона как измотало человека! А какой туз был, уму подумать. На каком экипаже приспособился!
Максим Павлыч поставил у конюшен водовозку и повернулся к Сальнику.
— Дружку старинному почтение!
Он глядел на Сальника блеклыми в сети грязных морщин глазами, пробовал усмехаться одним углом рта, но вместо улыбки у него получалось что-то жалкое, похожее на ухмылку просителя взаймы.
— Чего глядишь, аль не узнал?
— Как не узнать! Дивуюсь я.
— Про прежнее вспомнил? Ну, об этом толковать нечего. Пойдем, покурим.
Короткова разбудил говор. Спросонок он никак не мог определить — утро это или вечер и давно ли звучат эти голоса. В открытую дверь комната за ночь набралась сырости, одеяло было волглое, и от него по плечам бежали холодные струи. Коротков туже поджал к животу колени и, задремывая, вслушивался.
Говорил грубый незнакомый голос:
— Накрутили, наломали, а толку нисколько. А какая угодья была!
— Уж об этом и говорить нечего. Непроворотное дно было, всем хватало.
Этот дребезжащий тенорок был знакомый, но все еще неопределимый.
— Пожили мы тут, как у бога за пазухой.
— Чего и говорить! Слыхать, ты-то ноги в вине мыл.
— Ноги? В ванну шампанское наливал, и то ни во что не считалось.
— А теперь воду возишь.
— И ты повезешь. Товарищи всех к ручке подогнали. Меня кокнули, теперь и тебе недолго ждать. Не нам чета, и то…
— И меня закручивают. Диво небольшое. Натягивают помаленьку. Теперь вот холхозы. Уж очень им на совхозовские поля глядеть завистно.
— А что поля? Разве у Нечаева хуже были? Ты послушай. Недавно я встретил ваших кривинских. Они глядят и ахают — рожь какая, овсы! «Что ж, — я им, — на барские-то так не ахали, хуже, что ли, были? Это-то вас заражает, а раньше в носу ковыряли». — «Глупы были». Авось и теперь не бог знает какое университетское образование получили.
— Оно, как говорится, после пожару шалаш лучше дворца кажется… Ты как тут могдаешься-то? Поденным или на жалованье?
— Пока поденным. Деться некуда, а то я бы им тут нагадил, этим прохвостам!
Коротков нетерпеливо сдернул с себя одеяло:
— Чего они мелют, идиоты!
Под впечатлением доносившейся беседы обмытое дождем утро показалось нелепым, каким-то облизанным, и лакированные листья тополей выглядели искусственными. Все это рождало досаду, хотя в глубине Коротков знал причину досады, к которой никакого касания не имеют ни разговор под балконом, ни тем более сияющее утро.
Сквозь листву парка пробился первый солнечный луч, косым пальцем уперся в развернутые страницы книги, словно указывая самое интересное место. Коротков бессознательно подошел к столу и, вытирая лицо полотенцем, ухватил глазом: «Культура картофеля». Плюнул и захлопнул книгу, откусив краями книги кончик солнечного луча.
Сальник встретил его на выходе из дверей. Он помял поясок на животе и снял шапку. Рыжие усы разъехались в стороны, и колкий взгляд заросших глаз обежал лицо, будто ощупал.
— К твоей я милости. Разговорчик небольшой есть.
Коротков глянул на него, узнал и пошел мимо:
— Пойдем, дорогой расскажешь.
Сальник помялся:
— В одиночестве оно подходящее бы… Люди помешают.
— Ну, что такое? Садись и рассказывай.
На ступеньку крыльца Сальник сел не сразу, обмахнул себе место полою, посморкался и тогда уж опустился тихо, будто в ледяную воду. Начал он издалека:
— Был ты у нас не так давно, людей всех покоя лишил. Вот я и пришел совет с тобой поиметь.
— Чего ж там не спрашивал?
— Там-то? А там и говорить-то не хочется. Все равно собьют.
Он бубнил, перебирал пальцами бороду, и в глазах его все еще дрожала неуверенная усмешка.
— И вот нас теперь отсылают в степь. А за что, спрашивается? Холхоз? Так мы тоже, может, желаем холхоз, только мы обождем временно, как люди нам след укажут. И вот ты мне поясни: можем мы свой съединить или нам запрет будет? Такой, чтоб они нами не командовали, а чтоб по согласке. К нам все иди, разборки не будет, исполняй только дисциплину, будь ты хоть совсем без рубахи.
Коротков понимал, к чему ведет Сальник, на язык к нему просились жесткие слова, но он медлил, ковырял носком сапога вросший в землю кирпич и вслушивался в тягучую, как шум леса, речь Сальника.
— Мекаю я, что ты тоже не по своей воле это колесо крутишь. Так, мол, он мне в одиночестве все до мелочи разъяснит, куда нам клонить и за что держаться. И то я мекаю еще, не нашего ты классу, а этих голодеров держишь очень рьяно. Не хуже ли вашему брату будет от того? Вот вопрос весь.