— Я свое дело тоже знаю, дорогой товарищ! Я дам остатки, только задержка не во мне, а в конторе. Они не могут дать мне все требования. Вот что! Но вот ты! Через тебя все дело может стать. Что это за новое дело мужикам землю пахать? Хотя бы и колхозам? Разве совхоз может их всех обслужить?
— А если так надо было? Если колхоз мог распасться?
— Для этого есть организационные меры. По плану бюро ячейки мы должны в нынешнем году создать пять колхозов, так разве мы обяжемся их обрабатывать? Это извращение линии совхозного строительства! Понял? Извращение! А остатками меня не напугаешь! И ты вообще ведешь неправильную линию. Я давно приглядываюсь. У тебя нет органической спайки с рабочим активом, ты действуешь, как спец. Рабочие собрания ты не посещаешь, становишься против рабочкома. Вообще… я думаю, ты понял, о чем я говорю.
В глазах Короткова плыла в сторону дымка. Лазутин мотался в ней желтоголовым маятником, повешенным кверху ногами, в голове не было ни одной ясной мысли, и им овладевала тоска.
Гость ушел как-то незаметно, будто растаял дождевой пылинкой, и сейчас же на его место появился Август — широкий, пьяный и не в меру ласковый. Он мял руку Короткова, с трудом шевелил отвердевшими острыми губами:
— Тебе я… дружок… Да этот рыжий Стёпчик: он тебе живо… будь здоров… устроит. Чуишь? Так, киук! — и готово. А ты, дружок… Хочешь, будь здоров, а? Вот она. Давай шевелить, а то моя Рабкрин меня скоро половит. Будь здоров?
Он улыбался, щелкал себя по шее, тряс наполовину опустошенной бутылкой, и в глазах его горело умиление и просьба. Короткова это забавляло, он не хотел пить, но и попросить Августа покинуть комнату, что до сего времени делал неизменно, было как-то неловко. Он улыбнулся в ответ, и Август стремительно разыскал стакан, влил в него прозрачной влаги, припал к нему мокрыми твердыми губами. Внизу послышался шум, залаяли собаки, и женский визгливый голос кричал настойчиво:
— Тут он, больше ему негде быть!
Август опустил стакан и оглянулся на Короткова, мигнув углом глаза:
— Чуишь? Мине на цугундер брать пошла. А я дам бег… покажу ей…
Он решительно засунул бутылку в карман и раскрыл балконную дверь. В него стегнуло дождем, ветер сорвал кожаную фуражку. Коротков, напуганный решимостью Августа, но все еще смеясь, схватил его за руку:
— Куда тебя черти несут?
Август надул губы и потянул руку в свою сторону.
— Ты слышишь? Мине тут каюк будет за твое поживаешь… Мине одна путь в тую сторону. Ну, пускай мине!
— Да ты голову сломаешь!
— Я? — Август весь расплылся в улыбке. — Ты плохо об мине думаешь. Я, — он присел на корточки, потом подскочил на цыпочки и раскинул руки. — Я спланирую. Вот так во. Мине это не пужаить.
За дверью послышались шаги. Август побледнел и опять кинулся к балкону. Короткову трудно было сдержать тучное тело садовника, в лицо ему хлестал мелкими брызгами разошедшийся ветер, он обозлился и почти крикнул:
— Не смей, черт сизый! Я лучше Рабкрина отведу отсюда!
Август покорно отошел от двери:
— Верно? Ну, так делай. Мине же лучче.
Коротков распахнул дверь на лестницу и крикнул в темный провал:
— Вы кого ищете, Августа Андреевича? Так он недавно прошел к ключнику.
Женский голос недоверчиво-злобно ответил:
— Ну не злодей? Опять по воде шлендать!
Она ушла, а следом за ней покинул комнату и Август.
«Вот тебе и быт», — подумал Коротков.
Было смешно и грустно. Потянуло в кровать.
Земля набухла дождем, была черна и встретила солнце огнистыми брызгами, веселыми отражениями луж на дороге, сытым гамом птиц и радостью человека.
Травы прилегли к земле и заглядывали верхушками в небо, словно высматривали — прошли ли тучи и стоит ли им подниматься.
Сальник прошел в совхоз лесом. Он мог бы пройти и полевой дорогой, но ему не хотелось месить грязь, да и жадность потянула его поглядеть в ранний час совхозовские клевера и… не попадется ли в лесу сподручная плаха. Удача была полная: клевера еще не косили, — значит можно еще заехать ввечеру и накосить острамочка два, а в лесу он наткнулся на две добрые березовые верхушки, оставленные здесь до утра совхозовскими пильщиками. Он хозяйственно снял полушубок, повесил его на сучок, потом впрягся в верхушки с необрубленными сучьями, стащил их в рожь и приметил межу. «Тогда заодно с клевером и захвачу, — решил он, довольно вытирая рукавом со лба пот. — Дураки бросают, а умный всему найдет место».
Дорожка в лесу густо заросла травой, Сальник вымочил штаны до репицы, ветки вымыли ему рыжую бороду ледяными пахучими брызгами. Он улыбался, гладил бороду и заглядывал в небо, разорванными клочками голубого шелка накинутое на лесные вершины. И еще мысль родилась в нем, вызвав довольство: «Встанешь рано — душа пьяна. Эка, благодать какая!»
Когда он перевалил канаву и вошел в совхоз, ему стало скучнее. Вспомнилось дело, с которым он идет, возникло опасение, что его может постигнуть неудача, и он оглянулся назад — не повернуть ли старой дорогой.