Наконец деньги пришли. И целых тридцать рублей. Воскресный день после короткого ненастья выпал солнечный и жаркий. При виде пивной палатки я дрогнул и допустил одну пакостную мыслишку. «Что ж, разве я своим невероятным волевым усилием, этим фантастическим алкогольным пощением не заслужил скромного праздника? Возьму, как тогда, две. И все!» Я не учел того, что в тот раз я вообще не стоял в очереди. Она еще не успела образоваться. А коварство как раз в том, что встаешь в очередь смиреннейшим из смертных, но очередь что-то такое с тобой делает. Ведь пока тебе нальют, проходят не минуты, а часы. А спереди все лезут и лезут без очереди, кто понаглей. После часа тупого стояния ты уже накаляешься. «Что я, зря стоял такую прорву времени? Возьму четыре. И все!» Но кто-то словно специально тебя выдерживает, чтобы растравить посильней жажду. Время-то идет, а очередь стоит. И вот ты уже думаешь: «Да, дурак я был бы, если бы после двухчасового стояния взял всего четыре. Нет! Шесть – вот последняя цифра». Очередь – живой организм, но наши стоят, молча. Потому что едва справляются с раздирающей их ненавистью. Ко всем и ко всему. И пива-то уже не хочется. Хочется одного – забубенить ближайшему соседу в его небритую рожу. В его похабную будку. В его гнусное хайло. Очередь за пивом, в жаркий летний полдень, это место, где копятся страшной силы разрушительные энергии, где вызревают тайные мысли об отмщении. Но честь и хвала стоявшим в той очереди! Их терпение все превозмогло…
Мало кто из наших позаботился о головном уборе, а зря. Солнце раскалилось не на шутку, плавя измученные жаждой мозги. Полная неподвижность вынуждала иногда к самоспасительной иллюзии движения. И тогда вся очередь, как в групповом самогипнозе, как в летке-енке, делала полшага вперед-назад, оставаясь при этом на месте. И это как по команде и в ногу! Мы уже так давно жили вместе, что составляли, хотя обозленный до крайности, но единый организм. Уже на некоторых братьев по несчастью я посматривал с любопытством и нарождающейся симпатией. Но я не знал драматизма долгой очереди. Как бы она вяло ни текла, все-таки в назначенное время она закончится. Для меня. Я получу свои шесть (потом оказалось, что восемь) кружек и выпаду из великого, терпеливого и могучего братства. И снова останусь один…
Но нет, не остался я один. Уже перед самым окошком, когда можно было отчетливо видеть продавщицу с красными, распухшими от постоянного полоскания кружек руками, какой-то мужик сунул мне бидон и сделал умоляющие глаза. «Восемь»! – почти шепотом просипел он. «Шесть – в бидон и две в руки». Очередь всколебалась. По ней, как по кишечнику, прошли видимые судороги. «Все спокойно!» – другим, отчетливым и энергичным голосом прокричал он в толпу. «Мы с коллегой – старые приятели. Все спокойно! Ну, ты что, – перешел он со мной на сип, – хотя бы кивни им, а то убьют. Причем обоих».
– Шестнадцать, – неожиданно сказал я в окно. Шесть в бидон и десять в руки.
– Шесть в бидон, – повторила она, – и пять в руки. А за пятью потом подойдешь, без очереди. Что смотришь? Не хватает кружек.
За пивнушкой был небольшой заборчик с прибитой к нему длинной полочкой. Здесь и расположились. Свои три запекшимся ртом я выдул в десять минут. Было свежее и хорошее, но не настолько хорошее, как то, первое. Но все-таки хорошее. Очень-очень неплохое. С каким-то петербургским акцентом. «Другая вода?» – подумал я, глядя как за заборчиком течет совсем игрушечная речушка. После пива на бегущую воду было приятно смотреть. Одна жидкость освежала изнутри, другая – снаружи. Я помотал головой и вернулся к действительности.
– Вы долго будете смаковать? – дернул я за рукав мужика. – Мне кружки нужны!
– А что, за нами гонятся? Не вижу погони. Не спеши, молодой. У тебя времени впереди – вагон. Закури и расслабься.
Потом я взял еще пять. И вот теперь пил действительно не спеша. Солнце било прямо в темя, и кайф накрывал такой ломовой, как будто я принял две бутылки портвейна.
Мужик выпил еще одну кружку, уже из бидона, и сказал:
– Ну, вот скажи мне, чего ты взял у меня этот бидон? Чего не послал сразу на все буквы? А?
– Вижу, человек в возрасте, надо помочь, – привычно солгал я.
– Да ничего ты такого не думал. А просто характер у тебя жидковат, так?
– Помолчу…
– А теперь слушай сюда. Я тебя в толпе назвал коллегой, чтоб мужичье нас не порвало на части. Так? А какой ты, фраер, мне коллега, когда я с самого детства только ворую и никаких других специальностей не имею. Понял, кому ты помог?
– А чего ж вы раньше не сказали?
– Ну, ты – дитя. Знал бы – слюнявчик подарил.
– Вы мне просто понравились, вот и все. У вас есть обаяние. И лицо, в общем, неплохого, правильного человека.
– Ты думаешь, глаза мне открыл? Я про свое обаяние докторскую пишу. Потому что обаяние – оружие вора. Не ствол и не финка, а лицо правильного человека и обаяние, понял? Ты вообще когда-нибудь слышал, что внешность обманчива?
– Конечно.
