Так я убедился в гуманности отдельных сотрудников столичной милиции. И в самом деле – ему-то что? Он всего лишь плюнул и пошел, отмахивая полутораметровыми ногами своими полы голубой шинели. А я только на 26 сантиметров был больше его ноги весь, целиком.
Выпить-то я выпил. И все же это было не то. Не по мечте…
Ленинградский, конечно, всем хорош, да что-то сегодня охота здесь не задалась. Может, попробовать на других? Спустился в переход, вышел у Казанского. Раз таксист, два таксист, три таксист… Раз носильщик, три носильщик, семь. И все – мимо. И вдруг: эврика! Забыл я про вагоны-рестораны?
Путь первый платформы первой. Поезд Москва-Ташкент. Платформу пришлось пройти почти всю. Горят приветные огни, полные соблазнов и обещающие счастье дороги. Пахнет дымком-угольком. Паренек восточного вида в короткой белой тужурке гостеприимно приглашает к себе. Какие-то у него сопливые, слишком сладкие глаза. Спрашивает меня:
– Курнешь? Ах, какая у меня трава, это – поцелуй любимой!
Он для меня слишком женствен. Я их, сладких, чуть-чуть гнушаюсь, испачкаться боюсь. Хотя этот – не гомик. Но на всякий случай говорю ему намеренно грубо:
– Какая трава? Водки давай и пива!
– Золотой, все есть. На Востоке, чтоб ты знал, и зародились все виды кайфа. Нет, водка, конечно, это ваше, русское. Но есть еще много чего интересного. Послушай, да, дорогой? Не лишай себя самого сладкого. Сколько тебе и чего?
– Бутылку водки и двенадцать бутылок пива, вот сетка.
– Исичас сделаем, золотой.
И опять под мокрым снегом по бесконечно длинной платформе, с тяжело груженной сеткой. Нет, зря я с ним так грубо. Неплохой в общем-то парень. Пока шел, решил так. Бутылку водки целиком да еще с таким количеством пива – это мне многовато. Значит, надо найти двоих. У буфета легко их нашел. Один взял у буфетчицы три корявых коржика, второй – одолжил в автомате для газировки стакан. Мне, как виновнику, налили первому. Да это и справедливо. И когда я выцеживал последние глотки будущих иллюзий, то есть почти уже видел дно, другим зрением я увидел их. Благословлять их почему-то не хотелось. Они шли разрушить мое счастье. «Да на кой вы мне сдались? Да какого хрена вам в моем счастьи? Да чтоб у вас этот самый хрен на лбу вырос! Пошли вы сами знаете куда. И не благодарите!»
Нет, все-таки подошли, видимо, за благодарностью. Уже пустой стакан был все еще в моей руке, а двое моих собутыльников растворились, как не были. Вместе с коржиками. На треть отпитая бутылка стояла у моих ног. Эти, пришедшие разрушить мое счастье, были мелковаты, на голову ниже Петра I.
– Товарищ, пройдемте с нами в служебное помещение. Предупреждаю, початые бутылки нарушителям не возвращаются. Пиво пока, временно, изымается. С возвратом.
– А у меня непочатых бутылок водки нет. Что ж мне теперь иссохнуть в алкогольной жажде? И потом, куда это я с вами должен пройти? Может, в подвалы Лубянки?
Наша служба действительно находится в антресольном этаже, под первым, но это еще ничего не значит.
– Молчи с ним, – сказал ему напарник.
Признаться, меня удивило это их дистиллированное поведение. Обычно они действуют и говорят совсем не так. Или это только временно, пока мы при огромном стечении свидетелей? А зайдем за угол, и там…
Они оба были обычные, может, и скорей всего – неплохие русские парни. Видно было, что милицейская порча если и коснулась их, то пока в самой легкой форме.
В родном подвале они сразу осмелели, стали развязней.
Комната милиции – довольно большое помещение, квадратов так в тридцать-сорок. Четыре письменных стола, но всех сотрудников – только эти двое, которые меня взяли. Понятно – ночь. Свежие, наверное, завтра придут.
– Ну, рассказывайте, где проживаете, где бываете, чем занимаетесь?
– ФИО? – неожиданно выстрелил второй.
– Я родился в бедной еврейской семье в одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году.
– Национальную дискриминацию хотели бы нам повесить? – вежливо осведомился первый.
А второй застрочил авторучкой по листу бумаги. Не знаю, почему-то я был уверен, что в ней, в ручке той и пасты не было. А что ж это было? Цирк, лицедейство? С высокими и мощными иметь дело проще, они без комплексов. Маломерки вечно самоутверждаются, всегда жаждут отличий и славы.
Поэтому-то я не спал-не дремал, а глядел за этими двумя ментами во все глаза. Хотя в то время мы, то есть нормальные люди, ментами их еще не называли. В крайнем случае, в подпитии звали мусорами.
