В 10.00 утра приехал следователь.
– Так-так-так, – сказал он, прицелясь на меня ястребиным взором. Дом пять, но ты там не живешь? Так? Теперь. А отец твой, маленький такой, ходит с портфелем, семенит, так?
– Точно так.
– А сам ты когда-нибудь был в пионерлагере?
– Был.
– В каком?
– В «Старой Рузе». Не только был, все детство там прошло, – надо сказать, меня изумляла снайперская прицельность его вопросов.
– А «Муху-цокотуху» малышне читал с эстрады, и они писали от восторга?
– Читал, и писали…
Все время этого стремительного допроса и первый и второй постоянно совали ему под нос злосчастный фоторобот.
– Забудьте на время об орденах. Это не он. Я его забираю.
Во дворике Казанского вокзала стояла его служебная «канарейка». Мы сели и поехали. Он со мной, а я с пивом в сетке.
– Ты не переживай особо, – сказал он мне. – По этому делу задержанных уже больше четырех тысяч…
Ехали мы с ним к папе, а приехали к маме.
Мама, не дослушав объяснений, гневно резюмировала:
– Вот до чего ты докатился…
Следователь по особо важным делам сказал:
– Ну, как вы могли подумать! Это же не он!..
– Ах, не он?.. Огромное вам спасибо, товарищ следователь, что подвезли этого охламона. Уж я тут с него глаз не спущу…
А я так и сидел в тупой прострации, в пальто и с оттягивавшей руку сеткой, пока не сказал:
– Мам, можно у тебя где-нибудь поспать часок?
Пока я три дня лежал в надзорной палате, ко мне многие подходили. Оттуда – из внешнего мира. Надзорная – это такой санпропускник, карантин, лепрозорий. Тебе дается от трех до семи дней, чтобы ты выкричал, выстонал, выбредил все свои боли и обиды. Тогда тебя, может быть, переведут. Туда – во внешний мир, где все настолько респектабельны, что ни одного не увидишь в нижнем белье, в наших солдатских подштанниках. Кровавые подтеки на исподнем прикрыты у внешних мышиного цвета пижамой или даже халатом. Потом Там – медсестры, все до одной свежие и хорошо пахнущие. Все до одной красавицы, как будто их отбирали по конкурсу. Холеные пальцы унизаны ювелирными изделиями – сплошное золото. Толку, например, в благородном серебре они не знают. Не красоту тащат на витрину, а кричащий символ богатства. Почему же такие красавицы пришли на работу в дом скорби? Только не надо иллюзий. Все просто – здесь отпуск двухмесячный…
Пока я три дня лежал в надзорной палате, ко мне многие подходили. Вообще-то это не порядок. Для того и мордоворот, простите, санитар Дима сидит на входе, чтобы никаких не было контактов у внешних с надзорной. Ведь эти, что удостоились перевода Туда, вовсе не здоровы. Они алчут. И со свеженького, только прибывшего силой своего бесовского воображения могут считать и высосать весь еще бродящий в нем перегной вина и водки, или что там у него есть. А это – не дело…
Койка у меня крайняя. И потому, пока я три дня валялся и прел здесь, ко мне многие подходили. Один, с нагловатой лысинкой (не верите, что бывают наглые лысины? Но допустите! А теперь представьте, какая же при такой лысине была будка. О-о-о!), – так этот подошел ко мне прямо на второй день, когда я был еще весь опухший и едва-едва мог выпростать из этих затеков свой взор. Надзирающий Дима при этом никаких нарушений не заметил. Он тупо смотрел в потолок, пытаясь оттуда вычитать для кроссворда, что же такое есть «Парнокопытное животное, дающее молоко. Из шести букв».
Гость, не спросясь, присел на край моей кровати, сказав:
– Смотри во-о-он туда, а слушай сюда! Я кладу тебе под матрац грелку. Она с водкой. В отделении – сплошной шмон. Но тебя вряд ли будут шмонать, – он и сам только говорил сюда, а смотрел куда-то туда. – Ты понял? Вечером заберу, – поспешно закончил он, заметив, что у меня зреют возражения.
Но позавчера, еще на самом входе меня так гостеприимно встретили тремя уколами, что ни одно возражение так и не успело оформиться. И все же внутренне я был абсолютно не согласен с этим нагловатолысоватым. Но при этом я его отлично понимал, на все двести процентов. Такова коммуникативная сила родного языка. И все же опасность залететь с чужой водкой была так велика, что поверх и помимо обычной после таких инъекций тупости меня стало потряхивать.
– Забери грелку, – сосредоточившись, сказал я.
– Ты че, не русский? – как бы возмутился он. – Говоришь вроде по-русски, а я ничего не понимаю. Полежит, – нежно погладил он грелку через матрац. – О, я – дубина! – как бы сокрушенно воскликнул он. – Забыл же сказать. Сто пятьдесят грамм – твои, как обычно.
Дима сидел близко, так близко, что я мог рукой дотянуться до его колена, и надо было очень сильно переболеть ушами, чтобы ничего не слышать. Но, видно, переболел. Или парнокопытное из шести букв никак не давалось?..
– Хотя пусть лежит, – ложно согласился я, – ведь и козлу иногда доверяют охранять капусту.
– Ты че плетешь? Какому козлу?
– Да алкаш я. Выпью твою грелочку – и все дела. Бить будешь? Конечно, бить будешь. А мне это будет уже до фени…
