Но праздник, который так ждешь и который предвкушаешь задолго, может быть, за неделю, никогда не сбывается вполне. Мне бы хотелось, чтобы хотя бы в этот-то день люди действительно были как братья, чтобы забывали себя для других, чтобы можно было подойти к любой незнакомой девчонке и спросить: как поживаешь? И чтобы она хотя бы сказала: отвали! А то ведь они только меряют тебя презрительным взглядом и не говорят совсем ничего. Нет, мне, конечно, и с Аркашкой неплохо. Но даже между нами есть не очень высокий заборчик, правда, не с моей стороны. Рядом с Аркашкой я особенно сильно чувствую несовершенство праздника, потому что ведь если даже два таких близких друга не могут для такого великого дня отменить свой заборчик, то чего же требовать от незнакомых? Весело? Да! Оркестры играют, смех доносится и народ – в настроении, но хоть все праздничные московские улицы пройди, вот этого родства всех со всеми так и не почувствуешь.
За неделю до праздника по Садовому кольцу стали проводить репетиции парада. Строем, очень красиво ходили колонны офицеров в парадной форме, вжикая по плечу обнаженными саблями. Колонны ровные-ровные, маршировка звонкая, ноги в начищенных хромовых сапогах вытянуты, пуговицы сверкают. Форму военным поменяли на новую, и она стала гораздо красивее, особенно голубовато-серые шинели и форма фуражек с новыми кокардами. Я только недавно узнал, что пуговицы нашей школьной формы и бляху ремня тоже надо чистить. Гриша – папин двоюродный брат служил в Москве и частенько заезжал к нам на выходные. Хвалиться особенно нечем, он всего-навсего рядовой и притом – киномеханик. Но он меня научил чистить пуговицы асидолом и оставил мне целый пузырек этой чудесной жидкости и специальную пластмассовую фиговину, куда загоняется пуговица, чтобы не пачкать гимнастерку…
Я потянул воздух – в комнате и пахло празднично. И потом – необыкновенно прибрано и уютно. Сияющие белизной и свежестью салфеточки маминой работы свешиваются с наддиванной полочки. Окна до того чисто вымыты, что как будто выставили стекла. Мамочка, когда же ты успела?
Одна рама окна слегка приоткрыта, и оттуда веет свежим, с ледяной струйкой воздухом. Зима была очень длинная, и потому настоящего тепла пока нет.
Наш черный ломовик – рабочий стол тоже принарядился, укрыл свои боевые рубцы белейшей крахмальной скатертью, и его не узнать. Вот мой любимый крюшон, который я всегда предпочитаю простоватому лимонаду, главным образом – за цвет. Льешь его в стакан, словно льешь жидкий рубин, выходящий вдруг из берегов быстро растущей, розоватой, как у цимлянского, пеной. Начиная пить, чувствуешь на носу быстрые и частые уколы мельчайших брызг от лопающихся пузырьков газа. Еще стоит на столе едва початая бутылка «Столичной» водки с красивой этикеткой, на которой изображено здание Совета Министров СССР. В жизни оно скучноватое, но у художника получилось очень праздничным, нарядного, какого-то стального цвета. Стоит и бутылка массандровского (южный берег Крыма) портвейна, выбирать который всегда доверяют Валерке. Он ездит за вином в Столешников переулок или в 40-й гастроном на Дзержинке. Почему-то подразумевается, что только он способен разбираться в благородных напитках.
– Брось ты эти барские замашки, – говорит он иногда мне, когда поймает меня на не очень поспешном выполнении его поручений. – Брось ты эти барские замашки, – говорит брат, подразумевая, что барские замашки – его привилегия.
– Дворяне какие, – говорит иногда мама во множественном числе, на всякий случай удваивая число дворян, чтобы и я не забывался, но имея в виду именно Валеркину феноменальную лень. Особенность маминого понимания справедливости в том и состоит, чтобы отчитываемый не чувствовал себя единственным грешником на земле, а невиновный понимал бы всю относительность своей временной невиновности. Валерка на шесть лет меня старше. Его «грешки», конечно, будут поувесистей моих. Но нельзя же – из одного делать козла отпущения, тогда как другой, не в силу добродетелей, а единственно по младости лет, был бы укрываем от карающего маминого слова. Где бы тогда была справедливость? Ясно как день, что мама Валерку, отец которого погиб, жалеет. Сироту жалеет. Но вот это слова «сирота» никогда не звучит в доме.
Казалось, или это и на самом деле было так, что все праздничное великолепие снеди и пития, раскинувшееся на крахмальной скатерти-самобранке, произвел на свет сам стол своими каторжными, будничными трудами. Неужели из лязга ножниц, прихлопывания утюга и стрекота машинки «Зингер» произросли все эти чудеса кулинарии и гастрономии? Видимо – так.
Посуда на нашем столе гораздо скромней, чем в «Книге о вкусной и здоровой пище». Нет осетрины и икры, балыка и куропаток, но их успешно заменяет очень вкусная сырокопченая колбаса по 56 рублей, средне, не очень тонко нарезанная. Это единственная колбаса, из которой даже я не выковыриваю жиринок. Как не любить праздников, ведь в эти дни мы едим все такое вкусное. Дико надоевшие супы и борщи вернутся на стол только в будни.
