– Мой шурин, Володя – родом изо Львова. Ты что-нибудь слышал про такой город? – спрашивает папа Аркашку.
– Еще бы. Мы ведь, Михаил Ефимыч, жили на Западной Украине, – с большим чувством собственного достоинства говорит мой друг. Аркашку я вижу сегодня как-то особенно, не как всегда. Как будто он сдает экзамен моим родителям. Мне хочется, чтобы он им понравился.
– Вы там жили? – спрашивает папа с некоторой долей уважения. Подозреваю, что это уважение – продолжение любви к львовскому шурину Володе.
– Да. Отец там служил, – говорит Аркашка, умудряясь одновременно совсем незаметно жевать. Я знаю, что Аркашка в обиде на своего папу, отсюда и это холодноватое слово «отец», но все равно мне завидно, как взросло он его произносит.
– Пап, а где вчерашний летчик? – запоздало спохватись, спрашиваю я без всякого, как мне кажется, умысла. Но на самом деле не без тайного желания чем-нибудь ответить на Аркашкино «отец там служил».
– Летчика, сынуле, я отпустил еще в пять утра. Зое, какая он говорил акадэмия?
– Полковник? – как бы переспрашивает мама, хотя папа сказал не «полковник», а «летчик», хотя тот летчик и вправду по своему воинскому званию полковник. – Полковник говорил, что на параде пойдет в колонне академии Жуковского, – говорит мама с некоторой гордостью не то за сшившего мундир папу, не то за самого летчика.
– К чему лишних слов? Сейчас нам его покажут по телевизору, – говорит папа.
– Пап, но ты успел? Ты закончил мундир? – задаю я дурацкий вопрос, как будто полковник смог бы участвовать в параде в недошитом мундире.
– Что за вопрос? Мойша был бы не Мойша, если бы без пятнадцати пять не завернул в газету вот этими руками старую форму. А без десяти пять мы с ним уже обмывали новую.
Вчера полковник пришел в седьмом часу, а папа приехал из ателье только в восемь и притом – малость того.
– В пьяном виде шьют только последние халтурщики, – резко сказала ему мама.
– Не обращайте внимания, товарищ полковник, – сказал папа, помахав ладонью у рта, как бы прогоняя злого духа. – Неудобно было в предпраздничный день не выпить с мастерами. Зое, налей мне стакан чая с лимоном. Это моя похмелька, – поясняет он летчику, показывая в специальной чарующей улыбке веселый золотой зуб, и доставая из небольшого чемоданчика, с которым он обыкновенно ходил на работу едва сметанный форменный китель.
– А брюки? – нахмурилась мама.
– Брюки завезет жена Федотыча в двенадцать часов.
Мама покраснела, но ничего не сказала.
– Что ты так смотришь? – сказал папа маме. – Клянусь своих погибших родителей, если в два часа ночи я не одену товарища полковника. Ставь утюг!
– Ээ-эх! – укоризненно говорит мама. – Ты сейчас даже закусывать не годишься, не то что шить.
– Сама не знает, что говорит, – снова успокаивающе показал папа полковнику золотой зуб.
Летчик – очень симпатичный. Такой молодой, а уже Герой Советского Союза. Мне стыдно за папу. Наверно, мама права – папа к параду не успеет. Как я ни был неопытен, но и я понимал, что китель еще не начинался.
Но явился и был с прихлебыванием и вздохами выпит чай с лимоном. Утирался обильный со лба пот, мокрая ладонь как бы в доказательство исключительного трудолюбия то и дело предъявлялась маме:
– Гляди-гляди, Зое!
Все-таки какой папа хвастун! Я вот тоже весь в поту, но я же не заставляю всех смотреть, как он из меня хлещет. Шло время, папа стрекотал машинкой, шипел утюгом, мама что-то готовила на кухне, я натирал паркет. Примерно в одиннадцать часов вечера папа сделал первую примерку. Все еще казалось невероятным, что к утру мундир будет готов. В полпервого жена Федотыча привезла брюки и тут же ушла, чтобы не опоздать на метро. Хотя обычно она долго сидела, не снимая пальто, пока мама не поднесет ей стопку водки.
Танюшка давно спала, а Валерка, где-то загуляв, еще не приходил. Я завалился спать и среди ночи несколько раз просыпался, и смутно, сквозь сон видел летчика, все сидевшего и дремавшего на стуле в одной и той же позе. Спала за шкафом сильно уставшая мама, спал на диване незаметно вернувшийся Валерка, и только папа неутомимо строчил и строчил, и пыхал шипящим утюгом, тихонько напевая себе под нос что-то заунывное.
«Так вот чем, оказывается, кончилось дело? Папа все-таки успел», – с гордостью думаю я.
– И ему понравилось? – спрашиваю я папу.
– А могло быть иначе? – хитро улыбаясь, спрашивает папа.
– Вот, возьми, – говорит папа, щедро отваливая мне целую десятку, когда мы с Аркашкой направляемся к двери.
– Спасибо, Зоя Никаноровна! – с достоинством говорит Аркашка.
– Чем богаты, – по привычке прибедняется мама.
«Ну и гульнем!» – думаю я, предчувствуя что-то невероятно праздничное. Я складываю десятку в шестнадцать раз и заправляю ее в «пи-стончик» новеньких, тем же Федотычем пошитых брюк.
Я хлопнул дверью и обрушился на ступеньки. В этом деле весь шик был в том, чтобы не пересчитывать каждой ногой каждую следующую ступеньку, а именно падать вниз, делая каблуками по ступенькам, как палкой по забору.
