В разных концах стола стоят две салатницы: в одной, побольше – еще нетронутый салат под майонезом – для всех, в другой, поменьше – с растительным маслом – специально для Таньки. Она терпеть не может майонеза, сливочного масла и меда. Несчастная!
Но все это – неполный, утренний стол. Полный накроют к вечеру, когда придут гости. Всем необходимым для вечернего стола забит до краев наш совсем молодой, недавно приобретенный по случаю холодильник. Соседи напротив стояли на очереди, но пока получили открытку, не выдержали и купили другой – подешевле. Открытка досталась нам.
«ЗИСу, Москва», появившемуся на свет в 1956 году, исполнилось ровно 56 лет, а он до сих пор жив и служит исправно. Старый друг Пашка, как добрый доктор, все продлевает и продлевает ему жизнь.
В холодильнике томятся до времени камбала, сваренная мамой по особому рецепту – в подсолнечном масле до нежной размягченности костей; вкуснейший прочесноченный холодец, просвечивающий сквозь толщу желе перепутавшимся клубком мясных волокон, со свекольным хреном к нему; печеночный паштет; слизистые, но очень вкусные грибы; обязательный, хотя и скучноватый в праздники сыр. Никто его по таким дням не ест, и к концу вечера ломтики его начинают сохнуть, выгибаться всем телом и покрываться маслянистой росой. Доедаем мы его как воспоминание о празднике уже на второй-третий-четвертый день, совсем засохшим, но в будни он и такой кажется замечательным. Притом же в его новом вкусе есть что-то, напоминающее о празднике, он понемногу отдает и чесночком, и селедочкой – всем тем, с чем соседствовал в холодильнике. В промасленной бумаге лежит здоровенный кусок буженины, я люблю только ее солоноватую, мясную часть, а от одного вида жира меня мутит.
Из-под крышки стоящей на газу утятницы несет дурманящим запахом томящейся в сметане и укропе утки. Утка – фирменное мамино блюдо.
– Фирма, – так и говорит, обсасывая утиные косточки, Аркашка.
Мама с блестящими зеленоватыми глазами и красиво накрашенными губами, в замызганном переднике поверх свежей нежно-розовой кофточки, оглядывает, чего еще не хватает. Ее руки, в честь праздника украшенные самодельным маникюром, никогда не знали других, ювелирных украшений. Она делает какие-то пассы над столом, что-то передвигая, что-то подкладывая.
Я, вспомнив, гляжу на пол – паркет светится, это я его вчера натирал до седьмого пота. Верней, начала мама, но я недолго выдержал, не мог видеть, как мама ухайдакивается, и отнял у нее щетку. Полюбовавшись блеском паркета, на котором сегодня нигде ни ниточки, ни лоскутка, как и на моей совести – ни пятнышка, я отправляюсь, слегка прихрамывая, в ванную умываться. Прихрамывая – потому что после паркетной щетки, как после физкультуры, болит все тело.
Проходя мимо кухни, я чувствую слабый запах табака. Мама? Значит, она уже выпила? Я да и все в доме знают, что мама курит. Но она делает это так ловко, что вот поди ж ты, я ее еще ни разу не видел курящей. Верней, видел всего раз, когда мы всей семьей ходили в ресторан. Но, слегка выпив, мама теряет осторожность, и, конечно, не саму ее курящую, но оставленный ею дымок можно бывает поймать за совсем свежий хвост. Она любит папиросы «Дели» в маленькой полупачке на 10 штук с ярко-оранжевой полосой посередине. Незаметно поворовывая у нее, но всегда не более одной штуки, знаю и я их приятный, кисло-сладкий вкус.
– Здравствуйте, Зоя Никано-о-о-ровна! С пра-а-а-здничком вас! – слышу я у себя за спиной со своеобразным распевом страшно знакомый голос.
– И тебя, Аркадий. Проходи в комнату!
– Привет, привет, змей! – громко говорю я из ванной, восторгаясь про себя совсем новеньким словом «змей», которое я перехватил у Валерки.
– Проходи сразу за стол, – говорит мама и накладывает ему на тарелку всякой всячины.
– Здравствуйте, Михал Ефи-и-и-мыч! С пра-а-а-здничком вас! – словно поет Аркашка.
– Зое! Ты где, Зое? – кричит сидящий у телевизора папа. – Ты только посмотри! У Хрущева весь левый рукав бурлит. Интересно, что ему за аферист шьет?
Иногда казалось, что свое человечество папа видит своеобразно. Оно состоит из плохо пошитых пиджаков, мундиров и пальто. Вот его реплика сразу после посещения мавзолея: «Зое, ты заметила, что раньше Ленин лежал во френче? Теперь – в костюме. Значит, кто-то ему шьет?! Хотел бы я посмотреть на этого халтурщика. Правый рукав отвратительно вшит».
– А вы смогли бы лучше? – спрашивает, имея ввиду хрущевский пиджак, Аркашка. При этом он интеллигентно работает ножом и вилкой и еще более интеллигентно жует.
– Странный вопрос. Меня учил западному крою не какой-нибудь пьяный сапожник, а мой шурин Володя. Знаешь, что такое шурин? Шурин – это муж сестры. Зое, я правильно говорю, что шурин – это муж сестры?
– Ну, допустим, – отвечает мама, – только почему об этом надо кричать? Он ведь после контузии глуховат, – сообщает она Аркашке, сопровождая свои слова странным жестом. Его можно понять двояко: контуженный плохо слышит, но не исключено, что пострадало и разумное начало. При этом подразумевается, что папа всего этого не видит и не слышит.
