Я всегда, с самого начала предчувствовал, что все это у нас ненадолго. Ведь я не знаю секрета вечно нравиться, всегда быть свежим и интересным, не знаю, куда ее вести. А она, чувствовалось, хотела, чтобы ее куда-то вели. А она заслуживала быть вечно окруженной таким… такой мужественной заботой, когда скука невозможна. Когда вечно свежее чувство не замыливается, всегда оставаясь острым и высоким, когда взгляды, перекрещиваясь, опасны, как беглый огонь. Да, я чего-то очень-очень важного для этих отношений не знал… не умел… Я – только глупый мальчик, а она… О, она – совсем другое…
Легко следовать постановлениям рассудка. Трудней научиться выдергивать из клубка чувств и мыслей тоненькую ниточку предчувствия…
Вдруг впереди, в каких-нибудь двадцати шагах я увидел что-то невозможное, но страшно знакомое. Этот поворот головы, эта шея, этот перегиб фигуры были единственными. А что еще за тип рядом, в ковбойке?
Они так беззаботно, так весело шли, так были увлечены друг другом, что весь чисто умытый мир, весь сквер с его подробно вырезанными листьями акаций, усеянными маленькими жидкими лупами дрожащих дождинок, – казалось, не существовал для них.
Я, догоняя, немного наддал и услышал ласкающийся, как у кошки, знакомый голос:
– Скажи, о чем ты думаешь? – сказала она этому, в ковбойке, только нам принадлежащие слова. И с тою же всегдашней своей легкой и такой милой шепелявостью. – Если не хочешь – не отвечай, – добавила она, обливая его предательски-преданным взглядом.
«Вот оно что, – подумал я. – А я-то думал на Андрея… даже на Аркашку… А этот тип из параллельного класса. Странно, неужели в такой ковбойке все это можно знать? И как быть вечно интересным, и о чем говорить, когда танцуешь, и куда потом вести?»
– Нет, какой же надо быть бесстыжей, чтобы надеть такой сарафан, ведь плечи и грудь – совсем голые! – возмущенно сказала вслед Нике пожилая женщина.
– Молодежь, – ответила ее спутница.
– Ты уже четвертый раз говоришь: угу, – сказала над моим ухом мама. – Нет, я когда-нибудь разорвусь с такими помощниками. Немедленно отправляйся за молоком!
Внезапно ворвавшаяся жизнь оборвала мой сон. Я встряхнулся и зевнул. Я подумал, что, когда вернусь, продолжу рассказ, но поход в молочный на Орликов затянулся. Купив разливного молока, я пошел по Кировской. В полной задумчивости забрел в магазин «Грампластинки» и только тут немного опомнился. После целой кучи сомнений купил долгоиграющую пластинку с ариями из «Евгения Онегина».
Когда я вернулся, мамы уже дома не было. Я постучался к соседу Володе Варшавскому. Он стоял за мольбертом с палитрой в руке и что-то задумчиво поправлял кистью на холсте.
– Можно у тебя послушать пластинку?
Он вытер руки о тряпку и осторожно вынул пластинку из конверта, надев ее на средний палец, а устьем большого и указательного пальца придерживая ее за ребро (я понял, что это как в фотографии, когда берешь пленку за ребра, чтобы не залапать). Я порадовался, какая она чистенькая, без единой пушинки. Володя внимательно прочитал этикетку.
– Чайковский? Погоди-погоди, – сказал он, закатив глаза и как бы делая усилие вспомнить. – Где-то я слышал эту фамилию.
– Ты что, забыл, что ль? – изумился я. – Ты же сам заставлял меня в пятом классе слушать Первый концерт.
– В пятом? Первый? – он сделал круглые глаза. – Заставлял?
– Ну, то есть не заставлял, конечно. Я сам это… как его? Я сам хотел.
– Ты? Сам хотел? – еще больше удивился он.
А, он просто дурака валяет, оттачивает на мне свое чувство юмора, понял я. Не время было шутить. Чувство юмора, и без того несколько ослабленное у меня, в последнее время совсем притупилось: события я видел исключительно драматически.
– Ну, ладно-ладно, – примирительно сказал он, видя, что я в расстройстве. – А что именно ты хотел послушать? Или все подряд?
– Арию Ленского, – сказал я.
– Хорошо, – он прицелился на новенькую пластинку корундовой иглой. – Извини, я немного не в духе, – сказал он и вышел из комнаты, держась за виски.
Пошло замечательное, уже знакомое мне вступление. Я думал, что музыка поможет мне увидеть все, как это было тогда, в фильме: Ленского перед дуэлью, размышляющего о жизни и смерти и уже предчувствующего свою гибель. Но я увидел что-то совсем другое.
