Ника не сразу отошла, но все же постепенно успокоилась и перестала дуться, и пошел чудесный вечер – с тем щемяще нежным, что еще оставалось от Чайковского, с Никой, с прекрасной, перевернутой своими огнями в черной воде Обводного канала Москвой. Без шапки я немного подмерзал, но это было уже не то, что зимой. Я совсем немного пританцовывал и дул в ладони.
Дома я с трудом разобрал написанное полустершимся карандашом:
«Вов!
Наши вкусы совпадают. Чайковский – гений. Ленский – прелесть! Если захочешь, позвони мне по тел. Е2-52-58. Тоня».
Мне стало стыдно и как-то приятно-противно. Из этого мутного болота с трудом я выловил одно, что не признаю измены, и сильно пожалел, что не утопил бумажку там же, на набережной. Тогда бы моя совесть была чиста. А теперь…
С неделю после того классного часа ходил я как в воду опущенный, и все это время мама приставала ко мне с вопросом:
– Ты что-то натворил. – Это типично мамино: высказывать свои самые худшие предположения в утвердительной форме.
– Скажи, чего мне ждать? Вызова к директору школы?
Что я мог ей ответить, я и сам не знал, чего ждать.
Я немного опасался продолжения со стороны Агры, но пока что ничего нового она не придумала. Учебный год стремительно катился к своему концу, и это единственное, в чем еще была горькая отрада. С некоторых пор все мне отдавало горечью.
Все прошедшее с проклятого собрания время ни о чем, кроме Ники, я не мог думать. Я вкусил весь яд и всю сладость страданий. Что перед этим были те, почти выдуманные муки ревности, когда Андрей в «Юбилее» должен был ее понарошку поцеловать? Я, помню, заводил себя: «А вдруг он с ветки театральной условности сорвет плод посущественней»? А иногда думал: «А вдруг другой – это Андрей и есть?»
Теперь место в классе, где сидела Ника, стало для меня запретным – мутной туманностью. Я и не заметил, что уже давно могу спокойно смотреть в сторону Танечки Синицыной – и ничего. Но эти два случая – с Танечкой и с Никой – сильно разнились. Когда-то давно я действительно не мог смотреть в сторону Танечки, но то «не могу» было восторженным, даже праздничным. Теперь все точно переродилось. Я словно вылез из горящего танка.
Под напором жизненных впечатлений страдания мои то немного утихали, то с новой силой набрасывались на меня. Аркашка долго выслушивал мои излияния, пока не уехал в летний лагерь. И, наверно, с радостью уехал, несправедливо думал я. Но в этой несправедливости тоже была своя черная сладость.
Однажды мне в голову зашла странная мысль: а какая она? Та, которую я так мучительно люблю? Знаю ли я, из чего она состоит? Из каких качеств? И оказывалось, что нет, не знаю. Но не знаю только головой, а всем остальным знаю. Какая она? Восхитительная! Вот Кармен, она плохая или хорошая? Она Кармен, и все! Как же без Ники все стало пусто и бессмысленно!
В середине лета, на коротком пересменке мы встретились с Аркашкой.
– Я все обдумал, – сказал я. – Буду бороться. Я соберу все ее письма и записочки и предъявлю ей, а?
– Ну и чего ты этим добьесси?
– Как чего? Это же все не мной выдумано, она писала.
– Ну и что? Скажет: да, было. Раньше. А теперь прошло.
– Что значит – прошло? Вот тут написано – до-ро-гой. И раньше было написано и теперь.
– Что ты, как мальчик, к словам цепляисси.
– Это я мальчик?! – вскипел я, не понимая всего юмора этого моего возмущения. Потому что, а кто же я другой был, как не мальчик?
– Заздря обижаисси. Обидчивость, как говорит мой дед, это тухлый психический понос.
– Хорошо. Видишь двух этих слоников на золотой цепочке. Красный и белый. Ее подарок.
– Ну, если слоники, тогда конечно, – насмешливо сказал Аркадий. – Перед слониками кто ж устоит?
– Не понимаю, что ты нашел смешного?
– Я не смеюсь. Потому что над больными не смеются.
– Да это просто с ее стороны – нечестно!
– При чем здесь это, честно-нечестно. Остынь и вспомни, как все начиналось. Сам-то скажи честно. Тогда, в самом начале, кто кого закадрил?
Подумав, я с трудом признал:
– Ну, она – меня.
– Вот видишь. Она же закадрила, она же и бросила. Самое трудное – начать, и кто же начал? Она! Кто тебя, несмышленыша, обучил всей тонкости чуйств? Ты у нас теперь опытный, – Аркашка обидно погладил меня по голове. – Представь себе, поставить точку, когда все кончилось, тоже очень трудно, и опять это сделала она. То есть ты все самое тяжелое свалил на хрупкие плечи любимой, так? Имей же к ней снисхождение.
– Она бросила, и еще к ней же – снисхождение? – по-детски возмутился я.
– А как же. Всегда снисхождение оказывается слабой зеньчине. Зато…
– Что зато? Что? – почти закричал я.
– Угомонись, несчастный! Зато, – неторопливо повторил Аркашка, – еще ни у кого из парней в нашем классе не было такого потрясающего романа. Счастливчик.
Это немного утешало, потому что звучало почти как «мы все тебе жутко завидовали».
– Да, счастливчик, – с горечью сказал я. – Мы даже… мы даже и поцеловаться не успели.
