– Чиво? Чиво? А кто это мне не так давно заплетал про поцелуи в плохо освещенном подъезде? Надо же, и лампочку в подъезде вывернул в развратных мечтах своих. Бесстыдник! Я, может, после этого ночь цельну не спал, ворочался и перживал.
– Да не заплетал я! Действительно было один раз. И то – она меня.
– Ну, – подталкивал Аркашка мою болтливость. – А ты-то? А ты?
– А я не смог.
– Так, – сказал Аркашка и в волнении заходил туда-сюда. – Так-так-так! А ты, значить, прикинулся дитей несмышленой?
– Ну почему – дитей?
– Так-так-так. Теперь дальнейшее становится понятней.
– Что, что понятней? – с дикой надеждой вцепился я в него.
– А ничего. Вырастешь, мальчик, узнаешь, – сказал Аркашка.
(Жестокий друг! Как же ты меня мучил, припомни. Припомни и устыдись!)
– Но ты ее видел?
– Видел? Да, я ее видел, – противно тягуче сказал он. – Я теперь к ним вхож стал, – прихвастнул он.
Меня словно током шарахнуло. Как? Я был у нее дома только один раз, и то на день рождения. Как же так? А может… А может, он… и есть тот… другой?
– Ну, и что? Разговаривали? – окаменев, спросил я.
– О тебе, сразу говорю, – нет. Ты же ее знаешь. Просто делились своими мечтами. Она хочет после школы податься в цирк.
Делились мечтами? Так мог бы сказать не друг, а заклятый враг. Убийственная неделикатность! А тут еще цирк откуда-то взялся.
– При чем здесь цирк? – убито переспросил я.
– Хочет стать наездницей или что-то в таком духе.
Я только слегка так представил себе Нику в цирке. Музыка играет, а она несется по манежу на белой лошади. Ух ты, какая смелая и красивая! Кажется, я с ней и знаком-то никогда не был. Я чувствовал себя жалким, отставшим от мамы мальчуганом. Возложить надежду на каких-то слоников сопливых, на цепочке! Какое же я кретино, какое идиото!..
Может быть, я так и закис бы навсегда. Неожиданно спасла меня одна потрясающая идея.
«А что, если нашу историю… описать?» – подумал я. Я слышал, что когда один великий писатель, но он тогда еще не был великим, а был простым парнем, вроде меня… Так вот, когда ему изменила девушка, ему было так больно (понимаю тебя, брат Гете!), что он хотел застрелиться. Верю, что он искренне этого хотел и сильно, но потом почему-то подумал: «Че я, дурак, что ли?» Он набрал много бумаги, табака и, запершись в своей веймарской мансарде, за каких-нибудь три недели все-все описал. На немецком языке. А в конце заставил своего двойника сделать за него то, чего сам он все-таки не хотел делать, – и тот у него, бедняга, застрелился. Вертер его звали. О, какие сильные чувства пережил писатель, покуда писал свой первый роман, иногда вкусно попыхивая трубочкой в самых безвыходных для героя местах! Когда великий писатель, а с этого момента он и сделался великим, закончил свою повесть, он долго осматривал свое тело. Ощупывал себя и в зеркало смотрел – искал входное отверстие от пули. Но не нашел и в итоге испытал насмешливое разочарование. И только потом ему дико полегчало.
Сказано – сделано. Концовка будущего рассказа пришла в мою голову мгновенно. Я еще не знал, как начну его, но закончу так:
«Слегка опаливший крылышки молодой мотылек сам себе показался страшно опытным и на окружающих уже иногда посматривал с видом молодого волкодава».
Браво! Очень-очень эффектно! Мне казалось, что из легкой иронии над молодым мотыльком-волкодавом выглядывает самое главное – образ автора, вот уж действительно опытного человека, пожалуй, даже матерого волкодава, может быть, даже со шрамом через всю щеку, как у Овода. А автором-то был Я! Я поплевал на руки, встал, сделал несколько приседаний и сел. Немного подумав, я написал вверху тетради крупными красивыми буквами:
ПРЕРВАННОЕ СЧАСТЬЕ,
потом подумал и написал в скобках (рассказ). Где-то я слышал, что самое главное – это первое предложение. Говорят, его трудней всего написать. Но у меня первое предложение получилось очень даже просто. «Они сидели на скамейке», – написал я. Что ж, неплохо. «На старой скамейке из упавшей здесь еще в прошлом году березы», – добавил я к первому второе, уточняющее предложение, – и сразу ИХ вынесло вон из города. Я удивился, как всего-навсего несколько простых слов начинают двигать декорации и отшвыривать людей за сотни километров. Ведь эти ОНИ были на самом деле МЫ – я и Ника. Я сидел в Москве, на Ново-Басманной и писал о нас с ней рассказ, а Ника была вообще неизвестно где, может быть, с родителями на море, но в рассказе ОНИ, то есть я и она, были вместе и далеко от этого места, где я на самом деле сидел с авторучкой в руках и писал о НИХ свой потрясающий рассказ. Главное – мне казалось это верхом благородного самопожертвования, – зная, что она где-то на море и, может быть, в эту минуту к ней клеится какой-нибудь такой загорелый со своими улыбками и подмигиваниями, я здесь сижу на кухне, на Ново-Басманной, в душной Москве и думаю только о ней. А она и знать ничего не знает…
