Опомнившись, Штефан обернулся к Гофтриду, чувствуя, как в спину нацелились тысячи мертвых голубых глаз.
– Порог высокий, давайте руку, – сказал он, придерживая Готфрида повыше локтя. Чародей сделал пару шагов и под его ногами что-то зашуршало.
– Вот дерьмо, – поморщился Штефан, опустив взгляд.
Пол был усеян бумагой. Мятые и сложенные в несколько раз листы укрывали ковер почти ровным слоем. Штефан поднял ближайший, но писали по-гардарски и он даже не стал пытаться разобраться.
– Тут по всему полу бумага, до кровати примерно три шага. Хотите, я возьму? – он обернулся к чародею.
– Нет, я сам. Вы долго молчали, Штефан. Здесь тоже картины на стенах? – безмятежно спросил Готфрид.
Штефан молча смотрел, как он обнимает Иду, и как она во сне прижимается щекой к узлу его петли. Вспомнил «все чародейки сумасшедшие», утреннюю проповедь и растаявшую в темноте змею. Комната смотрела на него в упор тысячей глаз.
– Нет, – ответил он. – Ни одной картины.
Услышав стук в дверь, Штефан даже не обернулся. Когда стук повторился – прислонил кончик ручки к краю чернильницы, показал двери сложенные кольцом пальцы и вернулся к письму.
Решение пришло само собой – если по ночам им не дают спать – они будут спать днем. Все равно день от ночи отличал только размолотый вьюгой свет, проникающий в окно.
Запрет есть и пить ночью, конечно, немного усложнял задачу, но за три дня Штефан привык завтракать во время ужина и ужинать во время завтрака. Правда, он не совсем понимал, как работают запреты в этом доме, и подозревал, что большинство все же придуманы для устрашения прислуги. В конце концов, он отвечал на вопросы, заданные ночью.
Бриллианты у порога он тоже собирал с опаской – сомневался, считаются ли они предметом, которого не было раньше, но просить об этом горничную или Берту все же не стал. Мысль о том, чтобы забрать хотя бы один камень он отмел. Конечно, крошечный бриллиант было очень легко спрятать, и если бы он не видел змею, может, так бы и поступил. Но в доме явно творилось что-то странное, а Штефан предпочитал не воровать, когда не был уверен, что не попадется.
Может, перед отъездом.
Хезер сидела на полу и, щурясь и матерясь, перешивала ленты с одной юбки на другую. Ей явно надо было занять руки – занятие было таким же бесполезным, как составление письма, которое невозможно отправить, пока не кончится метель.
Готфрид, ради которого в комнате приглушили свет, сидел в углу и ощупывал очки. Он сидел так не меньше часа, постоянно что-то бормотал и страшно раздражал Штефана – мало того, что чародей, едва начав видеть, снова полез колдовать, так он еще и вертел в руках свидетельство его обмана. Штефан, надевая очки тем вечером, когда они укладывали Иду, надеялся увидеть и запечатлеть нечто особенное. Снять монстра, чтобы самому себе потом доказать, что он змея с птичьей головой действительно ползала по коридорам. А теперь его могли уличить в глупой сентиментальности.
Впрочем, Готфрид никаких записей явно просматривать не мог – судя по бормотанию, он пытался разобраться в устройстве очков и найти в них изъян.
Штефан пытался найти изъян в их с Хезер истории. Ида обещала перечислить сумму за первый месяц их работы в Соболиной усадьбе Томасу, и Штефан пытался придумать убедительную легенду. Писать, что их наняла гардарская аристократка, живущая в доме посреди леса, чтобы исследовать очки, которые показывают картинки и работают как наркотик, он, конечно, не стал. Томас решит, что Штефан пишет из сумасшедшего дома.
Впрочем, искать стоило не изъян, а хоть один момент в их истории, где изъяна не было, и где ложь стояла бы на своем месте и работала как надо. Пока все попытки Штефана напоминали или оправдания, или нарочитый обман о конторе, которая наняла перспективного сотрудника, который нигде, кроме цирка не работал. Главной проблемой было то, что днем Ида Вижевская распоряжалась деньгами ненамного осмотрительнее, чем ночью – когда Штефан потребовал непомерную сумму за съемку и грабительскую оплату за исследования, она только кивнула и подписала чек. А Штефан собирался торговаться. И сбивать сумму минимум вдвое. И теперь Томасу должны были отправить огромные для «Вереска» деньги – уже второй раз – а Штефану нужно было придумать, где он их взял. Впрочем, ни денег, ни письма Томас не получит, пока не стихнет ветер, а значит, у Штефана было много времени.
– Стучат, – фаталистично сказала Хезер, прикалывая к поясу алый бант.
– Стучат, – меланхолично подтвердил Штефан, с нежностью рассматривая листы, которые утром отправятся в камин. – Это Берта. Скоро уйдет.
