Рядом лежала стопка газет, которые он забрал у Берты. Он надеялся, что они станут хоть какой-то заменой миру, от которого он сам себя отрезал завьюженным лесом, но ничего интересного там не печатали. Все нормальные газеты были гардарскими, а единственная кайзерстатская полнилась бытовыми и лечебными Колыбельными и бесконечными обсуждениями мальчика-Сновидца. Эта новость волновала кайзерстатских клириков даже больше, чем то громкое убийство владельца «Механических Пташек». Штефан пытался заставить себя прочитать нудное интервью, в котором клирик с Альбиона спорил о роли Сновидцев с клириком из Кайзерстата. Единственным забавным моментом было то, как они оба избегали слова «убийство», чтобы не порочить общепринятую практику погружения служителей в вечный сон, но обвинить друг друга пытались именно в этом. Кайзерстатский клирик бесконечно повторял про развязанные узлы и нарушенные потоки, альбионский – о том, что души детей не могут исполнять предназначение Спящего, а молодой Пишущий, который брал интервью, изредка задавал провокационные вопросы о том, что Сновидцы подозрительно напоминают людей после лоботомии.
Штефан дочитывал это интервью только в надежде убедить себя, что оказаться так далеко от подобных идиотов – большое счастье.
В комнате навязчиво пахло жженным сахаром, ванилью и имбирем. Прием, который так хотела снять Вижевская, должен был состояться завтрашним вечером. Метель все еще не стихла, и это сбивало с толка. А еще с толка сбивал Берток Масарош, который после яблок, видимо, решил перейти на сладости. К густому желтому бульону с клецками подавали печенье, пряники и меренговые рулеты. К темно-красному пряному гуляшу – шоколадные пирожные в леденцовой паутине и яблочный ретеш. Блюдо с сырной нарезкой приходилось искать среди менажниц с миндальными и медовыми бисквитами и соусников с вареньем. Но хуже всего был мед. Мед зачем-то ставили на стол каждый день, во время каждой трапезы. По полтора десятка сортов, прозрачный, темный и светлый, густой и жидкий, взбитый в крем, молочно-белый и бронзовый – Штефан видел столько меда только на ярмарках, и то, пожалуй, некоторые торговцы возили с собой меньше.
Если обычную еду Ида продолжала есть так, словно ее морили голодом пару месяцев, то сладости она пробовала с какой-то мрачной сосредоточенностью. Выпивала не меньше четырех чашек кофе, смывая вкус предыдущего десерта. А мед она обнюхивала, растирала между пальцев, пробовала по два раза и постоянно хмурилась.
Берток Масарош явно пытался угодить Иде. Его десертами и пропах весь дом, приторно и навязчиво, словно стены были из пряников, а вместо воды по трубам текла патока.
Но Ида тревожила Штефана куда меньше, чем Берта. Если Ида с первого взгляда показалась ему сумасшедшей, и до сих пор старательно оправдывала впечатление, то с Бертой все было иначе. Она выглядела уставшей. Почти ничего не ела, из ее прически то и дело выбивались седые пряди и даже черное платье экономки стало казаться тускло-серым. Она не поднимала взгляда, почти не разговаривала, но Штефан, даже бодрствуя по ночам, заметил, что слуги тоже боятся поднять взгляд и перемещаются по дому, будто тени.
А еще он давно не видел Изу, но подозревал, что она бегает к своему скотнику в соседний дом. Иза его не тревожила, а вот Берта.
Берта тревожила его всерьез.
А еще мед.
Штефан смял письмо и встал из-за стола.
– Я сейчас, – бросил он. Хезер и Готфрид молчали, и на миг ему показалось, что они – лишь массовка в странном спектакле. Или сне о странном спектакле.
В такие моменты Штефан жалел, что решил не спать по ночам.
– Берта? – он выглянул в коридор. – Фрау Блой?
Спрашивать о чем-то при Иде или слугах он не хотел, но раз Берта все же не хозяйка дома, то поговорить с ней вполне можно даже ночью.
Скрип протеза доносился снизу. Штефан прикрыл глаза.
Берта ходила медленно. Она ни за что не успела бы пройти коридор, вернуться к лестнице и спуститься в зал.
Он быстро обернулся. Хезер шила, Готфрид водил пальцами по очкам – зацикленно, словно дешевые механические куклы на промышленных выставках.
Штефан хотел окликнуть их, но осекся – если это часть происходящего здесь по ночам абсурда, он этого знать не хотел.
Он вышел в коридор и запер за собой дверь. Тихо вышел на лестницу.
Ночью дом казался заброшенным. Холодным и пустым, только насквозь пропитанным сиропно-имбирной сладостью, расползающейся с кухни, как щупальца.
Штефан положил руку на перила, но тут же отдернул – ладонь легла на что-то холодное и мягкое.
Кованые решетки и светлые перила обвивали темные пульсирующие нити, кое-где покрытые пестрыми перьями. Словно та змея с птичьей головой распалась на бесформенную паутину и начала медленно обвивать дом.
«Как паразит», – рассеянно подумал Штефан. И тут же пожалел об очках.
Может, он медленно превращался в Виндлишгреца, для которого все оценивалось как повод для съемки. Впрочем, если это правда искусство – какой художник делал иначе?
В любом случае, собственное моральное падение его волновало куда меньше, чем дрянь, свисающая с перил.
