«А ведь это оно убило Энни», – с беспощадной ясностью понял Штефан. Акварельно-серая тень, слабая и больная – как и Вижевская в Кродграде – потянулась к живым людям, выползла на свет. Тень растаяла, свет погас, представление кончилось, и только паршивая пестрая тварь окрепла, обросла перьями, обнаглела, и теперь висит на перилах и ползает по коридорам.
Забыв, зачем вышел, Штефан еще раз коснулся перьев кончиками пальцев. И на мгновение ему стало тоскливо. И страшно.
Штефан вдруг отчетливо понял, что именно это чувство не давало спать Готфриду.
Что чародей в тот день молился допоздна, потому что ему, слепому и бессильному, тоже тоскливо и страшно, и конечно он в этом ни за что не признается.
Что ему холодно, и он очень, очень устал.
И больше всего на свете.
Штефан отдернул руку.
«Ну прости, приятель», – мрачно подумал он.
Скрипа протеза он больше не слышал, только желтый свет дрожал у порога библиотеки.
Нити тянулись к дверям, становились толще и чаще. Штефан тихо спустился и заглянул в проем.
Ида обнимала колени сидящей в кресле Берты.
Берта сонно водила гребнем по ее волосам, золотым от пламени камина.
– Говорят, не найти тебя, если видеть свет? Для таких, как я, нет препятствий, нет. Левый выну глаз черный, как тоска, яркий уголек в море из песка, – напевала Берта.
Штефан узнал старую кайзерстатскую колыбельную. Правда слова в ней были немного не те. Он помнил историю о девушке, которая искала возлюбленного, но не помнил, чтобы он умирал, а она выцарапывала себе глаза.
«Это не считается за разговор с хозяйкой? – с сомнением подумал он. – И почему у них вся самодеятельность по-кайзерстатски?»
Он хотел отойти от двери. Вернуться в спальню, не смотреть и не слушать, но не мог – может, потому что голос у Берты был глубокий и печальный, а в позе Иды чувствовалась такая безнадежность, что казалось, ее не может вместить один человек.
– Развернешь сто крыльев, острых, как ножи, где тебя искать, где, скажи, скажи…
Но может, для излишков Иде и нужен монстр?
Он не мог понять, страшная эта история или грустная.
– Я брожу по свету – говорят, века, гаснет уголек в море из песка, слепнет черный глаз, седина в косе, горизонт был черным, сделался вдруг сер…
Ида вздрогнула, и Берта провела ладонью по следу гребня, приглаживая влажные пряди.
– Я пришла сегодня в царство для теней, я зову тебя – эхо прежних дней…
Штефан нахмурился.
Никакого царства для теней не было. Это скажет любой клирик, это непреложная истина, которую сообщали на каждой проповеди – «Сон абсурден и зыбок». В этом Сне человек переставал существовать, и единственное, что должен был сделать человек для Спящего – не разбудить Его своими грехами и помыслами, чтобы Он не сбросил нынешний Сон как липкий ночной кошмар. Именно поэтому вера Готфрида считалась глупой и опасной – адепты Белого говорили, что душа бессмертна.
Но в Кайзерстате в Белого не верили, и в Гардарике тоже. Куда же пришла девушка в колыбельной Берты?
Берты, которая не видела причин, по которой мертвые псы должны переставать сторожить.
– Я пустой глазницей вижу сотни лиц, тысячи имен, миллионы птиц…
Штефан заслушался и не заметил, как лежащие на полу покрытые перьями щупальца-нити пришли в движение.
– Только твое имя не узнал никто, шепчутся вокруг, и слова – стекло…
Что-то ткнулось ему в ладонь, острое и ледяное. Он медленно опустил взгляд.
В полумраке коридора светились рыжие птичьи глаза. Змея Иды рисовала кольца и петли на темном паркете. Ее хвост терялся в темноте, а тяжелый медный клюв почти касался его рукава.
Штефан сделал осторожный шаг в сторону от проема. Змея следила за ним, по-птичьи склонив голову.
– Что вы здесь делаете, господин Надоши? – раздался раздраженный голос Иды.
Он обернулся. В приоткрытой двери виднелась только широкая полоска света и обрывки теней на полу. Штефан почему-то был уверен, что если он снова подойдет к двери – увидит Иду и Берту на том же месте, где они были минуту назад.
– Зачем вышли из спальни? – в голосе Иды послышалась наигранная капризность. – Почему вы не спите?
Штефан отчетливо понял, что это те самые вопросы, на которые нельзя отвечать ночью. Днем он бы тоже остерегся.
– Почему вы не зайдете, господин Надоши? – позвала его Берта. – Разве вы шли сюда? Может, вы искали лестницу вниз, железную лестницу?..
Штефан обернулся. Змея с тихим шорохом стягивала кольца к порогу, только голова ее оставалась неподвижной. Круглые глаза на мгновение затянуло пленкой.
– Вы ведь видели железную лестницу, господин Надоши?..
«Лестницу. Железную лестницу. Ага, – подумал Штефан. – Очень хорошо. В жопу лестницу. В жопу мёд».
Змея предостерегающе щелкнула клювом.
«И у меня даже нет очков, чтобы все это снять. Ни одной причины смотреть железную лестницу. Ни-од-ной».
Печальные птичьи глаза, шорох сворачивающихся колец, колыбельная Берты и золотящийся в фарфоровых креманках мед – этого точно было мало, чтобы заставить его бродить по дому со странным чудовищем, задающим странные вопросы.
– Все будет хорошо. Нам всем нужно просто пережить завтрашний день… – бормотала Берта.
