«Она ведь тоже не говорила с Идой ночью, – раздраженно подумал Штефан, медленно пятясь к лестнице. – Как работают проклятые запреты?!»
– И все будет хорошо, – печально пообещала она. Штефан ей не поверил, и змея, он был готов спорить, тоже. – Все будет хорошо. Может, на этот раз и правда хорошо, Астор.
Штефан остановился на третьей ступеньке. Змея опустила голову, почти касаясь клювом толстой полоски соли под порогом.
У мужа Иды не гардарское имя – наверняка его мать была из кайзерстатской аристократии. Наверное, Берта и пела не Иде.
Почему-то ему совсем не было страшно – может, потому что он отвык бояться еще пока лежал в гунхэгском окопе, в грязи по самый подбородок, может, потому что Иде с ее причудами едва удавалось переэпатировать Несс Вольфериц, а может, потому что верил Готфриду. Штефан много лет работал с чародеями-иллюзионистами и видел тысячи разных иллюзий – от цветов, которые светились в темноте, до животных, у которых был мягкий мех. Если Ида – незарегистрированная иллюзионистка, то здесь она может колдовать как ей заблагорассудится, к тому же Готфрид что-то там говорил про хорошую энергетику.
Иллюзии еще никого не убивали. А тоска – да что тоска. Штефан не был на улице больше двух недель, и после прошлой кочевой жизни у него начала развиваться клаустрофобия. Вряд ли во всем была виновата наколдованная змея.
Он думал об этом, поднимаясь по лестнице. Думал, чувствуя, как в затылок нацелились медовые фонари птичьих глаз. И думал, открывая дверь в гостевое крыло.
А потом в комнате закричала Хезер, и он перестал думать.
Штефан больше не заботился о том, чтобы его не услышали, и о змее не заботился тоже. Он отпирал дверь, и физически ощущал, как вслед за движением ключа медленно, слишком медленно, с щелчком расходятся пазы в замке.
Хезер сидела на полу, вцепившись в подол юбки, на которую нашивала бант. Готфрид стоял рядом с ней на коленях, сжимая ее запястья и что-то говорил, низко и зло, вбивая каждое слово в сознание, словно гвоздь.
Они подняли глаза одновременно. У Хезер взгляд был растерянным и испуганным, а у Готфрида – неожиданно мечтательным.
– Вы только посмотрите! – восторженно пробормотал он за секунду до того, как Штефан окончательно решил, что чародея все-таки лучше пристрелить. – Это же просто потрясающе!
Он выпустил Хезер и схватился за подол юбки, зеленый, в черных пятнах. Кровь пропитала оборки и капала на ковер.
– Хезер… – прошептал он, оттолкнув чародея и осторожно взяв ее за манжеты.
Вариантов быть не могло – чтобы кровь так пропитала юбку, Хезер должна была порезаться ножницами, причем очень серьезно. Пожалуй, даже напороться на них животом или вскрыть себе вены. На обеих руках.
Но она только мотала головой и молчала, с ужасом глядя на испачканную ткань. Он не мог найти ни одной царапины, только ее пальцы были испачканы красным.
– Это не настоящая кровь, – сказал Готфрид, отползая к ножке кровати. Юбку он сжимал в руках, и Штефану казалось, что он вот-вот начнет ее обнюхивать. – Это иллюзия.
Штефан посмотрел на свои руки. На руки Хезер. У него не было никаких сомнений в реальности этой крови – она была теплой, липкой, и он был уверен, что вкус у нее был металлически-соленый.
– Иллюзии кто-то наводит, – процедил он, вставая. – Вам лучше уйти.
Он хотел успокоить Хезер, отмыть руки от крови и больше никогда, чтобы он ни услышал, чтобы ни втемяшилось ему в голову, никогда больше не выходить из комнаты ночью. А как только стихнут метели, они с Хезер уедут. Вернутся в Кайзерстат или поедут к Томасу в Эгберт, чтобы помочь ухаживать за Тесс.
Но чародей покачал головой, а за дверью раздался скрип протеза.
– Вы не понимаете, – настойчиво сказал Готфрид. – Иллюзия нестабильна. Эта не разрушается даже боевым заклинанием.
– Вы использовали боевые заклинания на…
– Штефан… – всхлипнула Хезер у него за спиной.
Он обернулся. Она сжимала в руках собственный подол – с такими же пятнами, отчетливо багровыми на серой ткани.
– Это не мое, – прошептала она, а потом зажмурилась и провела ладонями от затылка к кончику носа, словно умывающаяся крыса. На ее щеках остались широкие красные полосы. – Да что за херня?!
Хезер больше не выглядела напуганной. Она встала, покрутилась, разглядывая подол, а потом обвиняющее уставилась на Штефана:
– Что это?!
– Я откуда знаю?! – опешил он от неожиданной смены настроения.
– Я думала, что все-таки допекла Спящего и перестаю Ему сниться, – фыркнула Хезер. – Ну-ка, – она открыла шкаф и зажгла ближайший фонарь на стене. – Замечательно. Готфрид, верните женщине тряпки, а?
Штефан, наконец опомнившись, встал с пола и заглянул ей через плечо.
Несколько платьев – коротких сценических и длинных повседневных – висели на вешалках, и кровь с их подолов редкими каплями пачкала остальные вещи, сложенные стопками внизу.
– Господин Надоши? – По косяку часто застучали. – У вас все в порядке?
Это был голос Берты, озабоченный и растерянный. И Берта задавала вопросы, на которые, Штефан чувствовал, можно отвечать. Но он не хотел.
