– Будет проще, если вы разрешите мне войти, – тихо сказала Берта. Не спросила, можно ли ей войти, и почему-то сразу стала раздражать чуть меньше.
Он открыл дверь и жестом обвел комнату.
– Нет, у нас не все в порядке.
Готфрид так и остался сидеть на полу в обнимку с окровавленной тряпкой. Хезер, в заляпанном кровью платье скептически смотрела, как из шкафа на ковер текут тонкие черные струйки. Ее лицо было испачкано кровью, ее руки были испачканы кровью, и Штефан только сейчас понял, что сам выглядит не лучше.
– И мы даже не вспоминали, как забивать скот, – проворчал он, пропуская Берту. На ней был непривычный брючный костюм, и плотная ткань не могла скрыть очертания протеза.
– Мне очень жаль, – пробормотала она, рассеянно оглядывая комнату. – Я… не могу это убрать.
– В таком случае, Ида может? – спросил Штефан, машинально вытирая руку о штаны. Поморщился, подошел к столику для умывания и опустил руки в таз с холодной водой. Нахмурился. Потер одну ладонь другой и обернулся.
Берта смотрела на него с жалостью, Готфрид – с восторженным интересом естествоиспытателя, и только у Хезер было нормальное лицо. И она явно тоже начинала раздражаться.
– Не смывается, – он показал Берте окровавленные руки. – Пачкает ткань, но не смывается.
– Мне жаль, господин Надоши, – устало сказала она. – Ида вообще не должна была вас привозить. Особенно сейчас. Я говорила ей, что никакая… страсть к коллекционированию этого не оправдывает, но…
– Она может это убрать? – перебила ее Хезер.
– Ида спит, – почти виновато ответила Берта. – Ее нельзя будить, Ида… Ида нездорова.
– Все заметили, – поморщился Штефан.
– Как она это сделала? – спросил Готфрид, наконец вставая. Штефан ждал, что он споткнется или промахнется мимо кровати, на которую опирался, но Готфрид только упрямо щурился, крепче сжимал зеленую ткань и слепнуть явно не собирался.
– Не со зла, – уклончиво ответила Берта.
– Как она прячется? – с лица чародея вдруг исчезла вся мечтательная любознательность, и появилось совсем другое выражение – злой, отчаянной надежды. – У нее нет блоков. Она ходит во сне и ни хрена себя не контролирует, – продолжал он, улыбаясь и встряхивая юбкой. – Чародейка, которая может создавать такие устойчивые иллюзии, должна стоять на учете. Должна служить в армии, я работал с гардарскими чародеями – у вас точно такое же дерьмо, как в других странах. Как она прячется, фрау Блой?
Штефан успел порадоваться, что Готфрид не видел змею. Впрочем, из-за той глупости с последней записью у чародея появилась возможность это исправить.
Берта не выглядела напуганной. Смотрела на чародея сверху вниз, склонив голову к плечу, совсем как змея в коридоре. Штефан ясно читал по ее лицу, что она собирается врать.
– Под домом природный Узел, – наконец сказала она. – Очень большой силы. Поэтому чародеям здесь хорошо…
– Почему его не нашли? – перебил ее Готфрид.
– Потому что у Вижевских есть исключительное право на владение этой землей, – сказала Берта, и Штефан почти ей поверил. – Все бумаги. С императорскими печатями – никто не может претендовать на эту землю, ни по одному закону ни одного из гардарских городов.
Что-то в ее словах было ложью, а может, Штефану только показалось. В любом случае, сейчас это не имело большого значения.
– Я не чувствую под домом Узла, – Готфрид слегка ослабил хватку и перестал наступать на Берту. Он выглядел разочарованным.
– Естественно, я его закрыла, – поморщилась Берта. – Мне не нужно, чтобы из-за каждой горничной с каплей чародейских способностей по дому летали тарелки.
– Настолько сильный Узел?
– Вы сами почувствуете, когда поправитесь. Разумеется, я не могу закрыть его совсем, поэтому те, кто привык работать с Узлами пользуются силой…
– Ида привыкла? – оскалился Готфрид, и его глаза снова загорелись. – А кто ее научил?
– Это ее дом. Ее Узел, – уклончиво ответила она. – Она не…
– Вы хотите сказать, что Ида – слабая, необученная и незарегистрированная иллюзионистка, но когда она приезжает сюда, то тут же начинает непроизвольно тянуть силу из Узла и непроизвольно наводит иллюзии, которые не разбиваются боевыми заклинаниями? – Огонек погас. Теперь Готфрид выглядел так, словно ему пообещали лекарство от неизлечимой болезни, а потом сказали, что это – вера в исцеление.
– Да, именно это я и хочу сказать. Простите, господа, я не могу оставлять ее надолго. Предлагаю спуститься в столовую, вряд ли вы захотите спать на окровавленном белье… даже на… мнимо окровавленном.
– Белье? – Хезер подошла к кровати и отдернула покрывало.
На простынях краснели беспорядочные пятна. На белоснежной наволочке виднелся четкий отпечаток узкой ладони.
– Обычно ночью все спят, – с вызовом сказала Берта. – И никому не мешают окровавленные простыни и подолы.
– А если кто-то проснется?!
– Прислугу я пою снотворным.
Штефан нисколько не удивился бы, скажи она «отравой». В конце концов Ида в ту ночь что-то говорила ему о лекарствах, которые вовсе не были лекарствами. Впрочем, разобрать, где Ида бредила, а где говорила серьезно, и наяву-то было непросто.
