Он слышал несколько баек о стокерах – в основном в тех же альбионских театрах ужасов. Вроде Сон о некоторых людях прерывался не до конца, превращаясь в кошмар. Они становились монстрами, пили кровь, выкалывали людям глаза и совращали женщин, влезая к ним в окна. Штефан вспомнил, что нельзя открывать ставни, и все-таки усмехнулся.
– Он висел на двенадцати серебряных цепях, прибитый к стене двенадцатью медными гвоздями. У него были красные глаза и человеческий голос, тоскливый, как похоронная скрипка. «Пить, – прохрипел он. – Только дай мне воды, добры-ы-й человек». Он не просил освободить его, только дать напиться, и кровь сочилась из-под шляпок медных гвоздей.
Хезер зябко повела плечами и присела на край кровати. Штефан решил, что активная фаза позади, поднялся с пола и сел рядом с ней. Осторожно провел ладонью по ее спине, горячей и напряженной.
– Он дал Мулло напиться, – словно оправдываясь, сказала Хезер. – Принес ему четыре ведра воды. И тогда Мулло порвал цепи, вырвал гвозди, и старая травница, когда приехала навестить дочь, нашла только прибитые к стенам трупы. Дочери, ее мужа, троих их детей и всей прислуги…
– И ты хочешь сходить во флигель? – уточнил Штефан. Он вроде припоминал эту сказку, но ему казалось, что она была длиннее – там были еще какие-то огненные реки и что-то про коней.
– Я не думаю, что у них там стокер, – раздраженно сказала Хезер. – Я думаю, там какая-то опасная дрянь, которую они не хотят показывать. Что-то живое. И очень злое.
– И зачем нам туда?
– А вдруг оно нам поможет? Или… и вообще, ты предпочтешь сидеть тут до весны в надежде, что там ничего такого нет, и нас ему не скормят?
– Если бы тот мужик не пошел в подвал – все были бы живы.
– Если бы он не дал Мулло воды – все были бы живы, – поправила его Хезер. – Кстати, а если это, что Ида прячет, здесь давно? Если это оно убило мужа Иды, а теперь присылает к ней мертвых детей?
«А вдруг это будет
В доме тесно и душно. Алкоголь почти не помогает, не заглушает мучительное, тянущее желание получить то, что раньше было естественным и обычным.
Чтобы ветер дул в лицо. Чтобы можно было идти, ехать или даже бежать, пусть даже сквозь колдовскую темноту перед госпиталем. Видеть людей, которые еще недавно вызывали у него панику, говорить с ними и слышать за спиной шаги – обычные шаги прохожих, а не навязчивый шорох пестрого змеиного тела.
Вот чего Штефан хотел в этот момент и в каждую секунду, что ему приходилось дышать спертым протопленным одиночеством Соболиной Усадьбы.
И что обещали ему очки – за несколько секунд все шаги, все улицы, ярмарки, вересковые поля, десять удачных выступлений.
Мысль свернулась змейкой, застыла. Она подождет. Отогреется, привыкнет, а потом вцепится в сознание и больше не отпустит.
Что в левом флигеле Иды Вижевской, воспитанницы чародейки-лекаря?
Штефан не хотел знать. Он хотел дождаться, пока стихнут метели, и вернуться в Кайзерстат.
Но очки словно сами жаждали впечатлений.
– С чего ты вообще взяла, что там монстр?
– А что еще? Деньги? Труп ее мужа? Здесь все подчиняется каким-то… обрядам. Сказочным условностям. Зачем Берта ходит по ночам и проверяет двери? А змей, кстати, говорит вопросами, знаешь почему? Потому что есть нечисть, которая без твоего разрешения ничего не может. Ни в комнату войти, ни башку тебе откусить. Такие постоянно хитрят и спрашивают.
– Ты же не думаешь, что мы в сказке, – напомнил он.
– Не думаю. Но думаю они, чтобы тут ни устраивали, подчинили это какой-то логике. И по логике, в левом флигеле должна быть какая-то дрянь. Помнишь листовку? Смотри!
Хезер вскочила с кровати и бросилась к шкафу. С минуту чем-то звенела и шуршала, а потом вытащила мятую серую листовку и победно сунула Штефану под нос.
– Вот!
Он непонимающе смотрел на стершийся рисунок и побледневшие буквы. А потом вспомнил – поезд. Мальчишка-Идущий, листовка за две монетки, чтобы скоротать вечер.
– Готфрид это как-то называл… – попытался вспомнить он.
– Лай-баба. Женщина с собачьей пастью, стережет кошмары, которые снятся Спящему, чтобы они не проникли в мир.
– У Берты просто черепа на заборе, – поморщился Штефан.
– Ты открывал ставни? – раздраженно спросила Хезер.
– Нет, а ты что, открывала?!
– Я была с похмелья, и тут же хрен поймешь, ночь или уже утро! Смотри!
Штефан успел поймать ее за руку, но Хезер с неожиданной злостью вывернулась. Затрещал рукав, скользкая ткань утекла из захвата, оцарапав ладонь дешевым кружевом.
– Смотри! – повторила она, распахивая ставни.
И Штефан посмотрел.
В окно таращился пустыми глазницами собачий череп. Штефан различил за мутным, покрытым пленкой изморози стеклом желтые зубы с каемкой темного налета, белоснежные от инея кости, сходящиеся у челюстей, провал, где когда-то чутко принюхивался влажный черный нос. А в глазницах тускло мерцал размазанный зеленый свет.
