– А что будет, если открыть окно? – вздохнув, спросил Штефан. Он так и не понял, был ли череп насажен на палку, парил в воздухе или к нему прилагался остальной скелет – ему померещился за изморозью изгиб хребта.
– Судя по тому, что у них нет правила «не выходить ночью из дома» – ничего не будет. Тебя не будет, тряпок твоих и может даже обуви.
– Просто охрененно, Хезер. Чтобы спокойно спать в этом доме мне не хватало только знания, что в окна пялятся собачьи черепа.
Во взгляде Хезер полыхало неприкрытое черное злорадство. Она больше не казалась напуганной, словно «предательство» Готфрида свело все зыбкие страхи и тревоги в одного чародея.
Сам Штефан Готфрида не осуждал. И не считал, что чародей решит их убить. В конце концов, это и смысла особого не имело – если двое бродяг начнут рассказывать страшные сказки про гардарскую аристократку – бродягам, может, бросят в шапку на пару монет больше. Готфрид прекрасно знал о целях Штефана, знал, что очки нужны ему как способ заработка, что никак не мешало целям Иды и, наконец, он был уверен, что чародей, даже если он и правда сумасшедший и убийца, вовсе не садист и не подлец.
Но Хезер, судя по ругательствам, сказкам и блеску в глазах, уже потеряла почти всю кайзерстатскую сдержанность, отдавшись другой стороне натуры. И на этой стороне она становилась той, про кого говорят «треть жизни режет, треть – штопает, треть – спит, а думать и вовсе не успевает». Хезер, конечно, думала.
Пока резала.
– Нужно идти во флигель, – повторила она, приглаживая волосы.
Штефан почувствовал, как вслед за ее словами предвкушение развернуло тугие кольца, обожгло золотой чешуей – идем.
Предвкушение.
Удачные кадры.
Эйфория, яркая, почти болезненная. Ее не нужно бояться, она милосердна, она не отравит, а от ее тяжелого и тоскливого похмелья не будет болеть голова. Только сознание будет биться в попытках вернуться – но его можно запить, обмануть, ведь удалось же в прошлый раз.
Удачные кадры.
«А если Готфриду удалось записать… это, и теперь не придется охотиться за кадрами?» – мелькнула в сознании дурная надежда.
– Давай поговорим завтра, – наконец сказал он.
Запрет есть и пить ночью – последний, которому он не мог найти объяснения – отравлял жизнь больше всего. Убедить себя, что все можно решить виски и беспробудным пьяным сном было куда легче, чем бороться с навязанной, морочной тягой.
В этот момент он почти завидовал Хезер.
Режет.
Штопает.
И спит.
…
С утра Хезер сидела в столовой, раскладывая карты по белой скатерти. Стоящие дыбом кудри она безжалостно стянула зеленым шарфом, ноги закинула на соседний стул, и Штефан мог полюбоваться на ее рваные черные чулки.
– Доброе утро, господин Надоши, – улыбнулась ему Ида. Она сидела во главе стола с кофейной чашечкой. Перед ней на тарелке были разложены невесомые спиральки темного вяленого окорока в черных зернах тмина, и Ида не проявляла к ним никакого интереса.
– Приятно видеть вас в добром здравии, – хмыкнул он, притягивая к себе подставку с тостами.
– Госпожа Вижевская не хочет, чтобы я ей гадала! – звонко сообщила Хезер.
– Не хочу, – меланхолично подтвердила Ида.
Штефану на колени запрыгнул тощий черный кот. Сунул морду под руку, попытался обнюхать корку надкушенного тоста.
Штефан раздраженно стряхнул кота. Он вспомнил, что Иза говорила, что в усадьбе много кошек, и что поначалу они действительно попадались постоянно, а потом словно куда-то исчезли.
А может, он просто перестал их замечать?
– А нам, ты, конечно, уже погадала? – спросил Штефан.
– Ага. Погадала. Мы все умрем.
– Опять? – скучающе спросил Готфрид.
Штефан бросил быстрый взгляд на чародея и отвел глаза. Цирковая жизнь оставляла человеку мало личных границ – все были на виду друг у друга. Никто не сплетничал – все просто знали подробности чужой личной жизни как непреложную истину и, если требовалось, обсуждали как эта истина отразится на остальных. Даже с необходимостью показывать записи Штефан смирился легче, чем ожидал.
И сейчас тайны чародея он рассматривал только как очередную запись в картотеке, как данные, которые потом потребуется свести в отчет.
И все же ему было неприятно смотреть на чародея. Словно что-то мешало.
– … или что это еще может быть? – Хезер явно договаривала фразу, которую Штефан прослушал.
