– Татьяна получила за свою работу очень большую сумму. Как вы знаете, далеко не все… артисты на самом деле грезят сценой. Татьяна была из бедной семьи, но мечтала удачно выйти замуж. Ида заплатила ей за записи, и весной Татьяна Потоцкая уехала.
– За какие записи?
Берта улыбнулась. Если бы не ее рост, нога и невозмутимость в творящемся безумии, ее можно было бы снимать для новогодних открыток.
– Татьяна записала для Иды несколько гардарских колыбельных, все романсы, которые тогда были в моде и все песни, которые были в списке. Вы ведь видели картины?
– Видел, – нехотя признался Штефан. Ему надоели постоянные напоминания о том, как он ночью ходил к Иде в спальню. Будто он хотел туда ходить.
Будто это он хотел туда ходить.
– Ида собирает не только пейзажи и портреты. Музыку, которая звучала, когда она была счастлива. Еду, которую ела, запахи, которые ощущала. Вы понимаете, почему ее так привлекли очки?
Штефан только усмехнулся. Он понимал с самого начала. Только увидев пестрый кабинет Иды в Кродграде. В интерьерах Соболиной усадьбы не было той кичевой яркости, и Штефан хорошо понимал, почему – здесь и так хватало событий и красок. Но это не значило, что Ида не захочет довести все до абсурда и законсервировать на пластине.
– А что такого было в новых романсах? – Поймал ложь за юркий хвост Штефан.
Пять лет назад Астор Вижевский был мертв, а Ида служила именно этому прошлому.
– А почему в новых романсах не может быть счастья? – улыбнулась Берта. – К тому же я не выезжаю из усадьбы, уже носом в потолок вросла… почему бы Иде не порадовать престарелую экономку?
Она явно поняла, что имел ввиду Штефан, но не собиралась облегчать ему задачу.
Штефан не стал спрашивать, что было в списке. Он ждал, что Берта скажет дальше – не просто же так она помешала им с Готфридом работать. Но Берта молчала. Смотрела на запертое каминной решеткой пламя и щурилась, как разомлевшая кошка. В тишине было слышно, как вхолостую крутятся шестеренки в ее протезе.
– Надевайте очки, – наконец сказала она. – Я же обещала вам помочь.
– Я думал, вы хотели поговорить, – заметил Штефан, закрыв глаза.
Ну конечно. Берта почти все время держалась в тени, и он успел забыть, что она оберегает Иду. И что она с самого начала не разделяла авантюрного увлечения воспитанницы новой игрушкой.
– Мы ведь поговорили, – невозмутимо ответила Берта. – Я ответила на ваши вопросы, вы – на мои.
«Надеюсь, Готфрид потер свои триумфальные картинки, – раздраженно подумал Штефан. – Это же надо…»
Он судорожно пытался вспомнить, какую запись можно показать Берте и пытался сообразить, как сделать так, чтобы она нашла именно ее. Не заблудилась, не запуталась и не посмотрела лишнего.
«Если бы Готфрид не остался ворковать с Идой, – капнула ядом мысль. – Вот было бы здорово, если бы проклятый чародей не забывал, зачем мы приехали!»
Впрочем, теперь-то Штефану было понятно, зачем приехал проклятый чародей. Наверняка Готфрид сидел на пароходе и думал, чем бы ему заняться, раз уж он переубивал всех, кто ему не нравился. А тут подвернулось глухое поместье, Берта, которая возможно умеет снимать блоки и сумасшедшая чародейка Ида, у которой сгорел муж.
На месте Готфрида Штефан бы тоже не стал бы возиться с очками. Только вот Штефан, к счастью, был не на месте Готфрида.
– Записи, которые мы делали… довольно специфического толка, – наконец нашел правильные слова Штефан. – Я не думаю, что… даме уместно…
– Я целитель, Штефан, – перебила его Берта. – И в первую очередь я работаю с разумом. Вы думаете, что сможете чем-то удивить меня? Или вам есть что скрывать?
«Вот с Идой ты что-то не очень поработала, – зло усмехнулся Штефан. – Хотя кто знает, может без тебя она вместо сала и сливок жрала бы гостей. А может, она и так жрет гостей».
– Вы еще не начали?
Готфрид стоял на пороге, улыбаясь и поправляя шарф. Штефан впервые в жизни был так рад его видеть.
– У Иды какие-то дела, – заметил он, усаживаясь в кресло. – А фройляйн Доу так увлечена своими раскладами, что мне неловко ей мешать. Штефан, вы не смотрели последнюю запись?
– Нет, – многозначительно ответил он.
– Так давайте посмотрим!
«Ах ты сука, ну почему я тебя на пароходе не утопил», – обреченно подумал Штефан.
Берта смотрела, склонив голову к плечу. На миг ему показалось, что глаза у нее такие же мертвые, как у Иды.
Когда он надел очки, Готфрид быстро положил руку ему на затылок, не дав сделать это Берте.
И сознание захлестнула эйфория – замутненная и далекая. Штефан узнал ее с первых секунд. С первых секунд понял, что будет дальше и протянул руку к игле, чтобы остановить запись, но не успел.
Потому что все стало неважным.
Неважным.
Сознание затянула гладкая серая тоска.
И все было кончено. На этот раз Штефан знал, что «все» – Хезер права. Они не выберутся из этого дома. Куда бы ни вела железная лестница, в какую бы дверь ни упирался красный коридор с мигающими газовыми фонарями, и чтобы ни было за этой дверью – они умрут здесь.
Берта соврала о Татьяне. Никуда она не уезжала. Никто не отсюда не уедет.
