Ида перестала есть так, будто голодала несколько месяцев. Морщины на ее лице окончательно разгладились, а волосы заблестели. Теперь Штефан мог сложить медовый яд из «воспоминаний» Вижевского и бормотание Иды о том, что ей приходится пить отраву. Видимо, она торопилась восстановить силы перед приемом. Возможно, готовилась колдовать на приеме. Значит, Готфрид все же был прав, и все, что творится в доме – действительно лишь воплощенный кошмар чародейки, так и не отпустившей оборвавшийся Сон о муже?
О детях и змее он предпочел бы вовсе забыть. Они не давали успокоить себя и просто ждать весны.
Без них все так удачно складывалось.
Готфрид стал проводить почти все время в библиотеке – Ида принесла ему несколько похожих очков и записывающих пластин, видимо из лаборатории Вижевского. Ида читала в кресле у камина, даже перестала выходить во время обеда. Штефан постоянно встречал у библиотеки горничных с подносами – в библиотеку носили кофе и шоколад. Медный кофейник, две синие чашки – это могло бы быть милым, но Штефан давно понял, что влюбленности сотрудников не заканчиваются ничем хорошим. Точку в этом выводе поставил Эжен.
Что Готфрид как сотрудник полностью потерян, Штефан прекрасно понимал. Ему и не нужен был чародей – Штефан разобрался как работают очки, и окончательно решил, что не будет ими пользоваться. Он запатентует их как свое изобретение и будет получать отчисления за каждый проданный экземпляр. Штефан представлял, как будет стоять в очередях, собирать и подписывать бумаги, представлял бесконечные скандалы, правки в документах и торги, и на душе у него, пусть и ненадолго, становилось тепло.
Готфрид не нужен без очков и цирка – но все же в чашках, кофейнике и мирной работе в библиотеке Штефану виделась угроза. И это тоже раздражало.
Хезер больше не заводила разговоров о левом флигеле, но Штефан и так думал о нем постоянно. Мысль росла и крепла, поначалу ленивая и холодная, но с каждым днем все более настойчивая.
Нужна была запись.
Снова пришла раздражительность – чужая, почти забытая, впервые укусившая его в гардарском кабаке. Хезер тогда предлагала ему продать очки. Это было дурное, скользкое чувство – появлялось на несколько минут, а потом таяло без следа.
Нужна была запись.
От кошмаров, от захлестывающего бешенства, от душного дома, от молчаливой Берты, задумчивой Иды и вечно благодушного Готфрида – запись.
Запись.
Запись.
Если там, в левом флигеле просто очередная иллюзия – ничего не случится. Иллюзии, как сказал Готфрид, не убивают людей.
А если нет?
От этих мыслей, настойчивых, кружащихся, как светлячки вокруг лампы, Штефан злился уже по-настоящему. Портрет Астора Вижевского в гостиной смотрел тускло-голубыми глазами, и Штефан словно чувствовал этот взгляд сквозь стены. С каждым днем взгляд становился все более укоряющим, и от этого Штефан тоже злился.
Как будто у этого человека, сумасшедшего, давно мертвого, оставшегося только многоголовым портретным монстром, да призраком-змеей могут быть к нему, Штефану, какие-то счеты!
– Наверное, он хочет нам показать, что его убило, – равнодушно сказала Хезер, когда он через неделю признался в нарастающей паранойе.
Хезер лежала, обняв подушку. По обнаженной спине рассыпались спутанные пряди, в которых алела тонкая ленточка. Бант распустился, но Штефан видел тугой узел, в котором что-то серебрилось.
– А мне-то почему?!
– Ты его слушаешь, – пожала плечами она. – Мертвым же наверное скучно, вот он тебе и жалуется. Мне вот другое снится.
– Лестница?
– Нет. Коридоры, все в дыму… Собаки воют, я кому-то что-то кричу, утром не помню… А, и лестница тоже снится. Ступенька проваливается, а я так падаю… почему-то назад…
– Может, ты – Берта? – предположил Штефан. – Проснулась, поняла, что все горит, побежала доставать этого полоумного из запертой хозяйской спальни, сломала ногу на лестнице.
– А Готфрид тогда Ида? – неловко усмехнулась Хезер.
– Иды здесь не было.
– Вот ей наверное тоже стыдно. Представляешь, уехала по каким-нибудь делам, вернулась – а муж сгорел. И экономка теперь одноногая.
Что-то вздрогнуло в памяти, из последнего сна. Что-то, показавшееся очень важным. Но Штефан никак не мог вспомнить, что.
Словно в бредовом потоке мелькало что-то, что пытался сказать ему кто-то другой, не запутавшийся в видениях и отчаявшийся докричаться.
– Экономка… – задумчиво повторил он. – А ты не видела во сне чего-то… необычного?
– Можно подумать все это такое обычное. Я как будто со стороны смотрю. – Хезер встала, подошла к окну и погладила закрытые ставни. – А ему там плохо наверное, – неожиданно сказала она. – Холодно.
– Кому?
Штефан заметил, как серебряная искорка выскользнула из ее волос и бесшумно упала на край шторы.
– Пёсику. Мертвому.
Он вздохнул и пообещал себе, что как только они выберутся – отведет Хезер на самую большую в Кайзерстате свалку, и пусть она наловит себе хоть два десятка проклятых крыс. Он даже отложит из жалования денег на лечение лишая, который она наверняка подхватит.
