Даже если пожирает их изнутри – что, кроме одного мертвого человека, оставит безумие, вырвавшись наружу? Несколько мертвых людей?
Никакого дела до черноты, слетевшей с его штандарта, птицы-монстра, обнимающей крыльями окна.
– Не страшно…
Взорвались, разбросались в ослабевшем сознании тысячи образов – перемешались, засияли.
Птица за окном и лезвия в оконных рамах.
Чародей, который согласился брать его деньги. Чародей из Флер, который не узнал гардарского аристократа и который сказал ему правду: от этого безумия нет спасения. Даже настойка василитника лишь медленный яд. Помогал избавляться от самых отчаянных. Показывал другим, что бывает с самыми отчаянными.
Чародей, который сказал, что его случай – редкость. Что безумие – расплата за большую силу, а те, у кого силы нет, обычно проживают спокойную жизнь. Советовал унижаться, просить изучить этот случай, напирать на чародейское честолюбие и любовь к экспериментам.
Бесконечные поездки по клиникам для душевнобольных. Их организовывала Ида – представлялась меценаткой, которая уговорила мужа спонсировать больницы. Им показывали палаты, рассказывали о новейших методах лечения.
Больше всего запомнились палаты в альбионском Лестерхаусе. Молодой врач показывая их говорил, что сам с удовольствием бы сюда лег.
Наконец – светлая палата в небольшом санатории во Флер, где так хорошо умеют хранить тайны. Палата без окон. Тогда это казалось выходом.
Трещины на стенах, изорванные обои, клочки постельного белья. Густой и беспробудный сон с привкусом препаратов.
Через два месяца – снова стук в оконные рамы.
Вкус василитника, медовый, приторный до горечи.
Берта поставила ставни на все окна – изнутри, чтобы он мог закрывать их, не касаясь решеток, чтобы не видел оконных проемов.
Птица за окном, пустые глазницы, окровавленный клюв. Распадается на нитки, на тонкие волоски, обвивает дом.
Просачивается в незаметные трещины, в желобки, проточенные насекомыми в дереве и временем в камне. Тянется к нему из стен паучьими лапками с острыми коготками.
Задушит, удавит, забьет горло – не помогут ни ставни, ни лезвия, ни соль.
Чудовища из сказок беспощадны. Воплощенное бессилие перед темнотой, холодом и смертью, они просачиваются в разум, как в стены, по червоточинам, прогрызенным страхами, стыдом и усталостью.
Ида всегда улыбается, но с каждым днем ее улыбка все больше напоминает кривую черту, нарисованную на балаганной маске. Ида обещает, что найдет врача или чародея – кого угодно найдет. Она слишком молода и не успела отчаяться. Видит Спящий, на ней не стоило жениться. Она прожила бы счастливую жизнь без сумасшедшего мужа вдвое старше нее.
Провал холодного камина, пустого и мертвого. Он чувствовал его, словно дыру в собственном теле.
У Иды в глазах черное стекло, на зрачке алая каемка – делать протезы из разноцветного стекла научились совсем недавно. Ида смеется, говорит, что он со своей любовью к фотографии нашел себе жену с глазами, похожими на линзы для старых камер.
Когда приступы заканчивались, он точно знал, что монстров не существует. И когда приступы начинались, точно знал, что монстры реальны.
Он сидел, прижавшись затылком к подлокотнику кресла.
Черные глаза, неподходящие молодому лицу – застывшая в стекле усталость.
Берта поила его безвкусными настоями и горькими каплями. В них не чувствовалось медового привкуса василитника. Когда приступы заканчивались – он был за это благодарен. Когда приступ начинался – ненавидел Берту за то, что она не хочет облегчить его страдания.
Ему жаль Берту.
Подлокотник был твердым и теплым. Он пытался сосредоточиться на этом ощущении, чтобы не чувствовать, как монстр царапает щеки и закрытые веки крошечными коготками.
Нечисть боится соли и солнца, только солнце взойдет нескоро.
Ида уехала. Хорошо, что ее нет – она бы, наверное, испугалась.
Как плохо, что ее нет – она умела гнать кошмары даже сквозь закрытую дверь.
Рвется, поднимается изнутри тугое, болезненное желание, отравляет отчаянием – вот бы солнце взошло раньше.
Вот бы разжечь камин.
…
Дни тянулись тусклые и мутные, расцвеченные лампочками Хезер и редкими кошмарами-видениями ускользающего разума Астора Вижевского. Эти сны не изматывали как обычные кошмары, наоборот, наутро Штефан всегда чувствовал себя отдохнувшим, а голова была совершенно ясной.
Но сны все равно раздражали. Штефан не хотел подглядывать за чужой болезнью, ему не было дела до чужой болезни. А еще раздражало, что он знал Вижевского только по портрету и этим замыленным безумием отпечаткам, которые почему-то проникали в его сны. Это казалось неправильным, но на то, чтобы узнать о муже Иды больше, энтузиазма Штефана уже не хватало.
