– Интересно, почему ты со стороны смотришь, а мне вместе с этим с ума сходить, – проворчал он. – Слушай, а что если Берта его убила? – внезапная догадка с щелчком сдвинула замершие шестеренки. – Ида уехала, и тут – как удобно – сразу пожар. Берте надоело смотреть, как Ида мучается с сумасшедшим, ну и уморила его потихоньку.
Шестеренка, скрипнув, замерла. Слова повисли в воздухе, словно сами себя устыдились.
– Не думаю, – мягко сказала Хезер, и слова осыпались, растаяли без следа. – Берта все-таки… очень любит Иду.
– Да, пожалуй, – признал Штефан. – Скорее всего, это действительно череда случайностей. Мне снилось как-то, что Вижевский в камин таращился и разжечь хотел, вдруг у него получилось.
– Как больной человек мог разжечь камин?
– А откуда у больного человека лезвия чтобы в подоконник вбивать? – резонно заметил он. – Думаешь, ему горничная какая-нибудь могла отказать, потому что Берта не велела давать ему лезвия и спички? Или сама Берта привязала бы его к кровати и напичкала лекарствами, как в сумасшедших домах делают?
Хезер села на край кровати. Наклонилась, подняла с пола рубашку, но не торопилась надевать.
– Готфрид говорит, в библиотеке очень много религиозных текстов. Трактаты на гардарском, сборники Колыбельных. А я ни разу не видела, чтобы кто-то молился.
– Ну, тут выбора особого не остается, – усмехнулся Штефан. – Поневоле во что угодно поверишь…
Некстати вспомнился Томас, старавшийся не пропускать службы, и даже на войне каждый вечер заходивший в палатку с переносным алтарем. Штефан до сих пор не понял, как искать утешение в молитвах.
Ида с Бертой, судя по всему, тоже. И книги им вряд ли помогли.
– Готфрид убил людей, – задумчиво начала Хезер, все-таки надевая рубашку, и светлая ткань на ее смуглых плечах вспыхнула разноцветными пятнами света гирлянд. Штефан вдруг подумал, что это тоже был бы хороший кадр. – Он… ведь не собирался их убивать, так? Узнал, что его Альма собой пожертвовала, а эти позволили – или сами ее туда отправили и, ну… расстроился.
– Обезумел, – подсказал Штефан. Он не видел смысла избегать этого слова.
– А может Готфрид заставить шестьдесят человек поклониться ему и попрыгать в пропасть? – Хезер расправила рубашку, отбросила на спину волосы и потянулась за папиросами.
– Ну как видишь…
– Нет-нет… нормальный Готфрид. Не… безумный.
Штефан хотел сказать, что Готфрид нормальным наверное не был даже когда только родился, но промолчал. Он понял, что имела ввиду Хезер.
– Я не слышал, чтобы чародеи, даже безумные, создавали монстров.
– У них же тут все условия – под домом этот… Узел, лес почти глухой… а еще подумай – почему именно эту листовку мальчик тебе дал? Ну, где про тетку с собачьей пастью…
– Так совпало.
– Да нет же! Не совпало, просто это местное поверье. В смысле… ну как у вас в Хаайргат замок со стокерами. Про стокеров везде рассказывают, но замок у вас стоит, и плюшевых стокеров только у вас продают.
Штефан с трудом вспомнил, о чем она говорит. Замок действительно был – развалины, покрытые мхом, да старое кладбище вокруг развалин. Замок никак не могли отреставрировать, даже ржавые оградки на кладбище не меняли десятилетиями, зато вокруг замка всегда была куча палаток с сувенирами, оберегами и снаряжением для тех, кто захочет переночевать в легендарном месте.
Вспыхнула картина из забытого детства – камин, рассыпанные по ковру газеты, раздраженный голос отца: «скоро по камешку растащат».
Штефан раздраженно тряхнул головой. Ему не нужна была эта память, еще и такие бесполезные обрывки, в которых ничего, кроме тоски не найдешь. Каждый раз, когда она рвалась из черной морской глубины, где была похоронена, Штефан торопился загнать ее обратно.
Хезер курила, стряхивая пепел в стакан с водой. Дым в разноцветном воздухе сгущался в волнистые нити вокруг ее кудрей, словно Хезер таяла, становилась прозрачной – начиная с волос, но скоро прозрачным станет и ее лицо.
И это тоже был бы такой удачный кадр.
– Ты думаешь, Берта… нет, ты думаешь, Вижевский приезжал сюда, и от его безумия рождались какие-то монстры, которые не расползались повсюду, потому что их успевала отловить Берта?
– Нет, что-то не то, – нахмурилась Хезер. – Помнишь разбойников? И шнурки?
– Не помню.
– Разбойников, – настойчиво повторила она. – На нас напали, когда мы подъезжали к усадьбе.
– А, этих… – проворчал Штефан.
Обнаженный мужчина, которому он выстрелил в живот, россыпь капель крови на снегу – Крысолов Готфрид все же не оставлял своих привычек, даже когда не был безумен.
Если он действительно когда-то не был безумен.
– И шнурки. У них были шнурки, на которые были навязаны волосы, а еще чертополох, можжевельник и перья кукушки. Волосы чтобы показать, кого защищать, травы – для защиты, но я не могла понять, для чего перья. А перья показывают, от кого защищать. Перья – для Иды. От Иды.
– Ты думаешь, эти люди хотели нас предупредить, чтобы мы не ездили в усадьбу, и ничего лучше, чем выскочить перед экипажем и начать палить не придумали?
– Я думаю… они вообще не хотели, чтобы мы приезжали. Хотели нас убить, чтобы мы не приезжали.
– Зачем?
