– Потому что… я все еще думаю, что один из монстров Вижевского все еще здесь. И его можно… разозлить.
– В левом флигеле? – уточнил Штефан.
– В левом флигеле.
– Хорошо, мы пойдем. Только выберем момент – еще встретим Иду или Берту.
– Ида будет стенать и читать стишки, а Берта – кормить зверушку, – Хезер широко улыбнулась, впервые за эти мутные и безрадостные дни. – А тут мы. И вообще, представляешь, как Берта рада? Ей сначала сумасшедшего зятя приводили проспаться, а потом он помер и оставил ей какую-то хищную прожорливую дрянь.
– Да еще и монстра в левом флигеле, – неуклюже пошутил Штефан.
Хезер бросила окурок в стакан, несколько секунд хмуро наблюдала, как он кружит в перемешанной с пеплом воде, а потом расхохоталась и разжала пальцы.
Штефан встал, поднял стакан и собирался лечь обратно, когда заметил на темном бархате штор светлый блестящий росчерк. Подошел к окну и поднял серебряную шпильку – ту самую, отравленную, что дал ему торговец в Лигеплаце.
…
Штефан думал, что его больше ничто не удивит и не напугает. Даже собачий череп за окном. В конце концов, череп просто торчал на улице, а змей ползал по дому. Собачий череп не жрал повара и вообще вел себя пристойно.
Но проснувшись, Штефан впервые за все недели в Соболиной усадьбе ощутил настоящий, ни с чем не сравнимый ужас – вся спальня была в снегу. Беспощадная воющая зима проникла в дом.
Ему потребовалась почти минута, чтобы сообразить, что в спальне тепло, окна и двери плотно закрыты, а снег, который он успел пропустить между пальцев, теплый и подозрительно шуршит. Еще минуту он водил осоловелым взглядом по комнате, пытаясь понять, откуда это взялось. Черные нити на стенах его уже не интересовали, а вот снег – очень даже. Наконец сонная паническая муть отступила.
На столе не было стопки газет. Все выпуски проклятого «Голоса Колыбелей», единственной кайзерстатской газеты в доме, превратились в ворох обрывков. Штефан успел удивиться, что не проснулся, когда их рвали, но потом решил, что ничего странного в этом нет – видимо, сознание начало сортировать шум, чтобы не приходилось просыпаться каждый раз, когда случится очередная чушь.
– Вот Иза обрадуется, – проворчал он, оглядывая крошечные клочки в черных пятнах букв.
Газеты были уничтожены. Штефан понятия не имел, что это за мелкое хулиганство. Ничего, кроме Колыбельных для повышения потенции и урожая цветной капусты в газетах все равно не было, и уничтожать их не было никакого смысла.
Часы показывали четыре утра. Штефан зажег лампу и провел ею над истерзанной бумагой.
На ворохе изорванной бумаги лежала мятая, словно выгрызенная фотография мальчишки-Сновидца, чье имя Штефан успел забыть.
– У тебя что, есть пиетет перед Сновидцами? – усмехнулся он, поднимая фотографию и складывая в карман халата.
Нити вздрогнули, и на пол упало длинное перо.
Сначала Штефан услышал неразборчивый шепот – далекий, путаный, словно шелест листьев в кронах. Он уже не думал о том, чтобы лечь спать или выйти из спальни и пойти в библиотеку, ждать, пока приступ общительности чудовища закончится. Штефан понял, что от колдовства в этом доме никуда не деться, поэтому просто ждал, пока в шепоте станут слышны хоть какие-то слова.
– … откуда ты знаешь, что ему нравится…
– …же… слышит ли…
Кажется, первый голос принадлежал Иде, а второй – Берте. Штефан с трудом различал слова, но слышал, что у Берты голос усталый, а у Иды – раздраженный.
– … могу привезти… купить… целый мир… – огрызалась Ида.
– … ищет… когда найдет… думаешь, «спасибо»?!. И тогда Спящий проснется… – отвечала ей Берта.
– … не бывает…
– … тебе повезло, что эти люди так легко ко всему относятся, – голос Берты зазвучал неожиданно четко. – И что они – хорошие люди.
– В Кайзерстате говорят, что хорошим людям копают плохие могилы. Этот… торгаш всем расскажет! Я знаю, они догадались… Что делать, если они туда зайдут?! Почему нельзя было написать про это какое-нибудь правило на дверях?!
– Потому что если написать на дверях «не ходите в левый флигель» – туда пойдут в первый же день, – Берта говорила так, будто очень устала повторять очевидные вещи. – А кто убьет тех, кто найдет лабораторию? Ты? Может, господин Рэнди?
Штефан быстро обернулся. Хезер спала. Это было хорошо, очень хорошо. Если бы она услышала, что в левом флигеле им не грозит немедленная смерть – уже бы одевалась, чтобы искать железную лестницу.
– …о Готфриде!
– …что скажет… зательно увидит…
– … по-твоему… я должна… вальс «Чародейка»… а потом горло вскрыть?!
Штефан сообразил, что они говорят по-кайзерстатски только услышав название вальса, который в Гардарике звали искаженным «Зейберин». Видимо, для Берты это все-таки был родной язык.
Или змей умел переводить.
– … хорошие люди, – твердо сказала Берта. – Ты смотрела запись приема – не заметила, какие там были чувства? Пусть они берут первые очки, деньги – и едут в Кайзерстат. Они не станут торговать этими воспоминаниями.
– Готфрид показывал мне воспоминания, – упрямо повторила Ида. – Я не хочу, чтобы… чтобы они… это ведь значит, что они тоже смогут вспоминать этот прием…
