– Ида. Ты привела сюда чужих людей. Не спросила меня. Привела боевого чародея, преступника. И двоих артистов… со способностями, – в голосе Берты слышалась жалость. – На что ты надеялась? Что их убьют те трое, и ты заберешь очки?
– Конечно нет! – фыркнула Ида. – Штефан сказал, что я смогу примерить чужие глаза.
– Ну конечно, ptenchik, тут нужны чужие глаза. Вся проблема в чужих глазах. Ты знаешь, что господин Надоши до сих пор вспоминает Мьяра? Когда я приехала, Мьяр еще лежал, одной рукой внутренности придерживал, чтобы не вываливались, а другой дырку на лбу зажимал. Это мне приходится к ним ездить.
– Если бы они тогда не напали на мой экипаж… успела бы… он бы не был один!
Нити задрожали и конвульсивно сжались, оставив на обоях черные следы. Штефан сидел на полу и внимательно смотрел в стену, боясь пропустить хоть слово. Хотел разбудить Хезер, но она обязательно начала бы задавать вопросы, отвлекла его, и может вспугнула бы змея. Нет, он потом перескажет ей все, что услышит.
Потом расскажет, что он не убивал человека, которого застрелил у переправы.
– …скажи правду, – вдруг потребовала Берта. – Готфриду. Он точно должен знать.
– Он не поймет! Никто не поймет…
– … провожает души. Ты слышала, как он…
– … никто не знает! – голос Иды погас.
Нити упали со стен, ворохом черных петель на расцвеченный гирляндами паркет. Штефан молча смотрел, как они вздрагивают и сжимаются, пачкая перья черным.
«Не трогать то, что тянется из стен».
Он попытался проследить, где нити начинаются. Нашел несколько концов – в стенах, под порогом, под плинтусами. Некстати вспомнился мастер иллюзий Нор Гелоф – мальчишка, который когда-то делал работу Готфрида. Молоденький чародей, который отравился посреди вересковой пустоши, и которого Штефан не смог застрелить. Повез в город, не успел – и потом несколько лет вспоминал, жалея, что не застрелил.
Змей вызывал похожие чувства. Он тоже мучился, а к нему даже прикасаться вроде как нельзя. Может, он даже мучился постоянно. Штефан не знал, зачем змей так настойчиво зовет его в левый флигель – может, он должен каким-то образом освободить это чудовище? Что если он хочет четыре пули, а не четыре ведра воды?
Штефан протянул руку и все-таки положил ладонь на самую толстую нить – сухую и горячую. Решил, что будет очень некрасиво сожрать его за попытку утешения, даже такого вот хренового утешения, которое никак не могло сравниться с четырьмя пулями.
Теперь стало понятно, почему в прошлый раз змей предпочел загнать их в библиотеку, и не изображать приемник.
Одна из нитей – тонкая, почти без перьев – обвила его запястье, как побег. Сжалась, и кольнув слабым электрическим разрядом колдовства, растаяла. Не осталось ни нити на его руке, ни нитей на полу, ни полос на обоях.
Только перо, испачканное черным.
…
Штефан проснулся раздраженным. На этот раз спалось ему плохо. Он постоянно просыпался, зачем-то по несколько секунд таращился на рваную бумагу, а потом проваливался обратно в мутные, путаные сны. Уснуть удалось через несколько часов, когда Хезер, обняв его, уткнулась носом ему в шею. Она сопела так, что никаким другим мыслям и звукам в сознании места просто не осталось. Сначала он думал, что его это раздражает, а потом решил, что она теплая и пока не предлагает идти смотреть стокера на двенадцати серебряных цепях все-таки очень милая. И пускай лучше сопит.
Утром у него болела голова, а запястье чесалось, будто он вчера сунул руку в заросли крапивы. Почему змей на этот раз оказался ядовитым, Штефан понятия не имел, но теперь идея застрелить его казалась еще привлекательнее, а вот милосердия в его мотивах стало чуть меньше.
Что-то было не так. Что-то изменилось за ночь, ушло что-то привычное и ставшее важным.
– Что-то не так, – сообщил он Хезер, которая только что закончила умываться, и теперь вытирала лицо полотенцем – частыми движениями от подбородка ко лбу.
– Ага, я тоже заметила, – легко согласилась она. – Не проснулась еще, не пойму что.
Из библиотеки отчетливо тянуло паленой химией. Штефан хотел поздороваться с Готфридом, но потом решил, что если человек что-то сжег, значит, он занят и не стоит ему мешать. К тому же там наверняка была Ида, а ее Штефан видеть точно не хотел.
Он не был уверен, что предлагала Вижевская Берте – убить их, отнять или выкупить очки, или сделать что-то еще. Но подслушанное ему не понравилось.
Столовая была пуста. И стол был пуст, только на краю стоял серебряный поднос.
Штефан медленно подошел к нему и взял лежавшую сверху газету. Посмотрел на даты в углах страниц и наконец понял, чего ему не хватало. Под газетой он успел заметить письмо с вензелем банка, но оно уже не имело значения.
Свежая газета. Недельной давности, но все равно свежая. Пока они спали, в поместье успели доставить почту.
Отбросив газету, Штефан вышел из столовой, заставляя себя не бежать, потому что забрезжившая надежда только что утопила остальные чувства. Он распахнул входные двери.
Двор был завален снегом. Угрюмый дворник расчищал дорожки по следам полозьев экипажа.
