«Я сейчас посмеюсь».
– Хезер! – крикнул он, взмахнув рукой – от блестящего лилового обшлага бросились колючие искры, такие же, как плясали на костюме Энни. – Хезер, постой с Готфридом минутку, не дай ему уйти!
Он не знал, услышала ли она. Но должна, должна была услышать – Спящий крупно задолжал ему в этот вечер. Если Готфрид сейчас исчезнет – им с Хезер останется только вернуться в подвал, к трубе. А чародея, скорее всего, депортируют в Морлисс и казнят.
Люди шли – почти бежали – никак не стихающим потоком. Женщины тащили за собой плачущих детей, за ними торопились мужчины, успевающие бросать жадные взгляды на опустевшую сцену. Штефан стоял у пятого ряда, совсем близко. Кровь стучала в ушах так, что он почти ничего не слышал – и был рад этому, потому что каждую секунду ждал выстрела или взрыва.
Вижевская не успела дойти даже до прохода, и он четко видел ее лицо – белое, с гротескными золотыми линзами очков на месте глаз, и неожиданно несчастное, со страдальчески опущенными уголками губ.
– Госпожа Вижевская! – крикнул он. – Ида Вижевская, стойте!
Она вздрогнула и действительно остановилась, всего на несколько мгновений. Штефан ждал, что она обернется, но Вижевская лишь слегка поворачивала голову.
Прислушивалась. Так и не привыкла полагаться на механические глаза.
Она не обернулась и не подошла к нему. А значит, он должен был преодолеть эти пять рядов.
Перед глазами плясали сотни черных точек – клочки паники, отвлекающие от цели.
Нужно было идти – снова. Ни елей, ни госпиталя, ни взрывов. И даже обезумевшей толпы нет – люди были раздражены, некоторые в бешенстве, кто-то действительно испугался, но никто не ждал, что Эжен, которого уже уволокли со сцены, начнет бросать оставшиеся ножи в зал.
«Хезер. Очки. Томас», – напомнил он себе.
А еще он должен спасти чародея. Потому что ему он тоже кое-что обещал, потому что принял его на работу, и конечно потому что без Готфрида очки можно будет снова закопать в лесу. Поэтому Штефан, сделав глубокий вдох, оторвался от стены и бросился к Вижевской.
Женщины – мягкие плечи и руки под мягкой тканью, множество царапающих украшений и оборок. Мужчины – сюртуки из гладкой шерсти и злые искривленные лица. Дети путаются под ногами, кого-то матери подхватывают на руки, и детские лица возникают словно из ниоткуда прямо перед глазами.
Совсем не то, что у госпиталя. Все совсем не так, ведь тогда у него было непростительно, бессовестно много надежд.
Люди дышали ему прямо в лицо – пыльный запах помады, запах лимонного масла, которым отбеливали зубы. Тошнотворная застарелая горечь табака, пот под надушенной тканью – если бы Томас теперь спросил, как должно пахнуть в цирке, Штефан ответил бы без запинки.
Наконец он почувствовал под пальцами шершавое кружево голубой манжеты. Все началось с синего обшлага Томаса, а закончится голубым рукавом Иды Вижевской. И правда, за эти годы слишком много вылиняло и поблекло.
– Хотите настоящую сделку, госпожа? – выдохнул он, сжимая руку.
Били колеса по замерзшим рельсам. Скорее скрипели, чем грохотали, разбрасывая мелкие искры, тут же гаснущие в промерзшей черноте. Штефан видел их в полоске мутного стекла, почему-то еще не покрывшейся изморозью, и думал, как славно им сейчас, этим маленьким искоркам – ничего они в своей короткой жизни не успеют разобрать. Им не нужно ехать в глухое поместье с сумасшедшей слепой аристократкой, дезертиром и очками, которые точно следовало утопить.
Хезер сидела напротив. В вагоне было холодно, но она не надевала черную шубку, чтобы не закрывать ярко-зеленый, в алых цветах жакет, надетый поверх желтого свитера. Шесть ее разноцветных юбок шуршали при каждом движении, а в такт им звенели украшения – все, какие у нее были, все, какие нашлись в реквизите. Браслеты, бусы, гребни и мониста должно быть, весили больше самой Хезер. Только серьгу она надела одну – ту самую, что Штефан купил ей на ярмарке. У Идущих было принято одеваться на похороны ярко, и провожать мертвецов весело. Она нашла в себе силы нацепить пестрые тряпки, но лицо ее оставалось непроницаемым, а губы серыми.
Штефан не раз замечал, что в трудные минуты с Хезер слетает благоразумный кайзерстаткий лоск, и на смену ему приходят дикие привычки народа ее отца, которого она никогда не видела. Но ни разу она не надевала полный наряд Идущей.
Ему было холодно на нее смотреть – сам он сидел во всей верхней одежде, еще и набросив на ноги одеяло, но сквозящая зябкость все равно находила щели в слоях ткани, протекала через них и впитывалась в кожу. И все же Штефан ясно понимал, что Хезер не согласится прервать свой негласный траур.
Готфрид спал на верхней полке, завернувшись в серое пальто. Изредка, когда раздавался гудок, или вагон покачивался особенно резко, он глухо ругался сквозь сон, но так ни разу и не повернулся и не заговорил.
Штефан молчал. Как всегда, слова в нужный момент покинули его, а он и не особенно стремился их искать. Что они могли исправить, кого вернуть?
