Он говорил Томасу, что не видел мертвыми Пину и Вито, пытаясь оправдаться и убедить себя, что есть надежда.
Теперь надежды никакой не было – Энни лежала рядом с колесом, завернутая в белый шелковый задник для номера с исчезновением. Одну руку она вытянула, словно пытаясь дотянуться до входа. Три свидетельства смерти – белая, будто напудренная кисть с чуть согнутыми пальцами, очертания колючих, как рыбья чешуя, блесток костюма под шелком, да неопрятное алое пятно – несуразная точка в оборвавшейся жизни.
Рядом, завернутый в такую же белую ткань, лежал Эжен. Хезер стояла перед телом на коленях, и скалилась снизу вверх на задумчивого техника Петера.
– Нехорошо это, фройляйн, – бубнил он, почесывая затылок. – Еще и жандармы придут, ругать же станут…
– Руку отгрызу, – хрипло пообещала Хезер, когда он потянулся к Эжену. В петлице ее сюртука серебрилась отравленная шпилька.
Несс сидела в углу, притянув колени к подбородку, и часто отхлебывала из серебристой фляжки.
– Герр Надоши, – скривилась она. – Объясните фройляйн Доу, что нельзя перекладывать трупы до прихода жандармов. И класть убийцу рядом с жертвой.
Штефан встретился взглядом с Хезер. Она смотрела отстраненно, в глазах застыл бездонный черный покой, но он ни секунды не сомневался, что угрозу она исполнит.
– Их уже переложили, – вздохнул он, опускаясь на колени рядом с Хезер.
Откинул ткань с лица Энни. Кто-то попытался стереть струйки крови с ее подбородка, оставив широкие розовые полосы на пудре. Маской застыла обида, последнее чувство, впечатанное под кожу.
Штефан молча вернул ткань и, поколебавшись секунду, отдернул край покрывала Эжена. И тут же опустил обратно – лицо изуродовало страдание, начертило глубокие борозды на холодной серой коже, оскалило зубы и наполнило холодной мутью широко раскрытые голубые глаза.
– Ты знаешь… отходные Колыбельные? – спросил он у Хезер. Сел на пол. Закурил, расстелив сизый дым над белым шелком.
Хезер беспомощно оглянулась. Открыла рот, но смогла только просипеть что-то невнятное. Штефан закрыл глаза. Может, не так важно, какие слова произносить над мертвыми, и все Колыбельные придумали клирики для людей, которые не умеют красиво говорить?
– И когда уйду я в Сон, в котором нет Снов, – вдруг раздался позади сиплый мужской голос, – не будет страха, ибо Ты увидишь новый…
Штефан оглянулся. Инмар стоял рядом с Несс, положив руку ей на плечо и читал, глядя на Эжена и Энни.
– Страшна темнота морского дна, – подхватила Несс, не поднимая взгляда, – страшна темнота за окном в зимнюю ночь. Не страшна смертная темнота Сна, ибо по ней я приду в новый Сон…
– Пусть в новом Сне не привидится тебе прежних горестей, прежней боли и скорбей, ибо новый Сон чист и безбрежен, как небо. Дай мне открыть глаза, и пепел от пепла отгоревшего Сна пусть унесет ветер!
Хезер вдруг вцепилась в руку Энни и протяжно всхлипнула.
– Да приснятся они Спящему в лучшем Сне, – глухо закончил Инмар.
– Да приснятся они Спящему в лучшем Сне, – повторила Несс.
В наступившей тишине хлопнула дверь гримерки. Штефан поднял глаза. На пороге стоял Готфрид, в белоснежной петле, белых перчатках и отглаженном сюртуке.
– По нашему обряду нельзя служить заупокойную не приведя себя в порядок, – пожал плечами он. – Даже на войне нужно хотя бы пригладить волосы и поправить воротник… Вы позволите?
Штефан встал, помог подняться Хезер и они вместе отошли к противоположной стене. Готфрид снял с Эжена покрывало, стал на колени и положил ладони на его лицо.
– Переступая порог – собери горести в горсть, брось через плечо, – начал он на языке Флер. Штефан впервые слышал, чтобы молитвы над мертвецами читали на их языке, будто Готфрид верил, что мертвые услышат и поймут. – Они больше не нужны.
Готфрид читал и кончиками пальцев гладил Эжена по лицу. Сначала Штефан думал, что это просто часть обряда, но потом заметил, что чародей пытается разгладить кожу.
– Переступая порог – собери половину печалей, брось перед собой – не оставляй родным. Половину возьми с собой, ибо память о печалях делает нас людьми. Переступая порог – собери радости и брось их за спину, ибо в счастье твоем найдут утешение те, кто любил тебя…
Слова лились, изредка сбиваясь с ритма – Готфрид явно переводил молитву на ходу, стараясь сохранить звучание стихов. Хезер стояла, прикусив ладонь и дышала тяжело и ровно, в такт словам чародея.
– Переступая порог – не оглядывайся, ибо Утро ничего не помнит о Ночи, и покуда это верно – Утро бессмертно.
Когда Готфрид встал, Штефан увидел, что губы Эжена лишь слегка приоткрыты, как и глаза, а печать агонии исчезла. Лицо было почти спокойным.
Готфрид снял перчатки, убрал в карман. Сходил в гримерку, принес широкий медный таз для умывания и белое полотенце. Поставил рядом с Энни, достал из другого кармана чистые перчатки, надел их и снова встал на колени.
– Переступая порог – собери горести в горсть… – начал он, стирая с ее лица грим вместе с розовыми полосами.
Он положил голову Энни себе на колени. Размокший грим пачкал белым его черные брюки, но Готфрида это, казалось, нисколько не тревожило.
