– Ибо в них найдут утешение те, кто любил тебя…
Кто любил Энни? Штефан нанял ее во время поездки во Флер. Она пыталась устроиться в кабаре, Штефан пытался радоваться окончанию очередного тура. Энни ни разу не передавала ему писем для родных, зато успела подружиться с Пиной. И с Лорой, заклинательницей змей, которая ушла от них еще в Морлиссе. А еще ее любил Эжен.
– И пока это верно – Утро бессмертно, – эхом отозвался Готфрид, бережно укладывая Энни на пол.
Потом встал, отряхнул брюки, убрал мокрые перчатки в карман и неожиданно достал третью пару.
– Что вы делаете? – прошептала Хезер.
Чародей молчал. Он поправил петлю, надел перчатки, а потом закрыл глаза и начал новую молитву. В первую секунду Штефану показалось, что он читает по-альбионски, но почти сразу стало ясно, что это эгбертский язык.
– Когда пойдешь через порог – собери в ладони свои печали, выплесни за спину – в них больше нет нужды. Когда пойдешь через порог – возьми половину скорбей, брось перед собой – и не достанутся они твоим близким. Половину перенеси с собой, ибо следы скорбей делают нас людьми…
Штефан почувствовал, как что-то ударилось и замерло в сознании – Готфрид читал отходную Колыбельную их цирку. Антрепризе «Вереск», мертвому ребенку рыжего фокусника Томаса Даверса.
Хезер смотрела на Готфрида, и в ее глазах росло непонятное Штефану чувство – не то ярость, не то ненависть. А может, это было обожание.
– И пока это верно – Утро не умирает, – закончил Готфрид. Он стоял, зажмурившись и опустив руки, словно позволяя маске проповедника стечь, оставив настоящее лицо. Наконец, он открыл глаза и тихо сказал:
– Ваша очередь.
Штефан молчал. Он не видел смысла выдавливать из себя «мне очень жаль», к тому же отзвучавшая панихида по цирку забрала у него последние силы. Хотелось оказаться как можно дальше от театра, мертвецов и проклятой страны, где он нашел только холод и реквиемы.
Вдруг Хезер отстранилась, прижала руки к груди, зажмурилась, как Готфрид минуту назад и тихо запела:
– Джелем, джелем лунгонэ дроме-е-й-я… Малади-лэ-э-м бахталэ мерге-е-н!
Штефан знал эту песню. Ее пели Идущие, каждый табор – по-своему, на свою мелодию и часто меняя слова. Но песня всегда была об одном – о дорогах, которые не кончаются, пока есть люди, которые по ним идут.
Хезер пела почти без акцента, низко и переливчато, что совсем не вязалось с ее хрупким обликом. Она отбивала такт каблуком по скрипучим доскам пола.
– А-а-и мерген, а-а-и чавал-лэ!.. – голос Хезер набирал силу, и на мгновение Штефану почудился запах сухой нагретой солнцем травы.
Некстати вспомнился брошенный в Морлиссе фургон. Расписные борта, сиреневая вересковая пена, которую Штефан сам подкрашивал каждую весну. Краску брал яркую и едкую, она въедалась в кожу и не отстирывалась с ткани. Зато почти не тускнела и не осыпалась.
Славный был фургон. Томас его покупал.
– Кай путайлэ-э лэ ме-е-ерген др-р-рома-а-а…
Хезер не плакала, но ее пение все больше было похоже на вой. Штефан хотел ее остановить, но вспомнил, что это последние строки. Пусть кто-то посчитал бы, что нельзя обрывать молитвы и обряды, а Штефан считал, что не надо себя истязать, особенно ради тех, кому от этого не станет легче.
– Амэ-э-э сутас мишто кай кэра-а-а-с-са, – прошептала она, последний раз ударив каблуком.
В наступившей тишине Штефан слышал, как где-то у входа собираются люди. Раздраженные, в тяжелых сапогах, и толстые ковры не глушат звуков их шагов.
– Вот и хорошо, кедвешем, мы вроде все сказали, а теперь отправляйтесь-ка вы с Готфридом собирать вещи, да побыстрее, – проворчал он, неуклюже сжимая ее ледяную ладонь.
Хезер обернулась. Глаза у нее были сухие и красные. Улыбнувшись, она кивнула, а потом обернулась и поклонилась. Так, как кланялась в конце каждого представления – прижав ладонь к сердцу, а потом сделав вид, что бросает его в зал.
…
В соседнем вагоне было шумно. Кажется, там что-то праздновали, хотя Штефан понятия не имел, что можно праздновать по пути в какие-то выселки. Окончание сытой и спокойной жизни?
Чтобы он ни думал перед представлениями, Штефан ненавидел деревни, села и даже окраины городов. Там никогда не было денег, зато вечно находились какие-то проблемы. А вот Томас души не чаял, чем меньше деревня – тем с большим удовольствием он там останавливался, говорил, что людей удивить легче. И обрадовать. Штефан, который помогал ставить, а потом складывать шатер, благодушно улыбался, а про себя желал очередной деревне нашествия полосатых картофельных жуков.
Кто-то дребезжаще постучал, разбив его мысли.
– Кому какого хрена?.. – буркнул он, и все же встал, неохотно стряхнув с трудом накопленное тепло, и откинул ржавую щеколду.
Сначала ему показалось, что коридор пуст. Но прежде, чем закрыть дверь, он догадался опустить взгляд.
На него смотрел мальчишка из Идущих – издевательски смуглый, с напитавшейся солнцем и грязью кожей. Он чем-то неуловимо напоминал Вито, и Штефан сразу решил послать мальчишку, даже если он пришел сообщить что вагон вот-вот взорвется.
