– Вчера у них вышло небольшое недопонимание, – быстро сказал Штефан. – Герр Ланг ревновал подругу и ему померещилось нечто предосудительное в…
– Мы хотели пожениться! – сорвавшись на фальцет выкрикнул Сетна, и Штефан понял, что гаденыш сейчас тоже умрет. – Он об этом узнал и поэтому убил ее!
– Это она тебе об этом сказала? Вы обо всем договорились? – ласково спросил Штефан, мысленно рассказывая Спящему Сон, в котором Сетна даст правильный ответ, потому что у Энни хватило мозгов послушаться совета про хвост.
– Нет, – признался он. – Я по глазам видел. Она его не любила!
«Я пойду в ближайшую Колыбель, куплю самую дорогую свечу, поставлю на алтарь и четыре раза ударюсь об него башкой – не знаю, нравится ли Тебе, когда люди себя так ведут, но клирики вроде постоянно так делают», – мысленно поблагодарил он Спящего, пользуясь общим замешательством.
Он хотел нарушить молчание, но заговорила Вижевская – по-гардарски, лениво растягивая гласные. Она указывала веером то на колесо, то на туфли, то на Сетну. В ее жестах чувствовалась легкая брезгливость, скука – и больше ничего.
Следователь сначала раздражался, потом успокоился, и голос его стал сухим и строгим. Штефан смотрел себе под ноги и старался не слушать их разговор. И не думать о том, как написать Томасу, что он потерял антрепризу, да не просто потерял, а избавился от нее, когда стали кончаться живые артисты.
«А где же Епифанович? – неожиданно подумал он. – Вот кто должен тут стоять и руки заламывать… и кому мне придется возвращать аванс…»
Мысль вспыхнула, заметалась, собирая на себя остальные.
Аванс. Все оставшиеся у него деньги, реквизит, который больше никому не нужен – все придется отдать, и он еще останется должен. Можно попросить другой аванс – у Вижевской. Наверняка увидев очки она подпишет любой чек.
Реквизит можно продать за честную цену – на это, конечно, нужно время, зато у Вижевской придется просить гораздо меньше.
А можно продать его быстро и вдвое дешевле. Очень быстро – и втрое. Тогда получится ничтожно маленькая для антрепризы «Вереск» сумма, но не все в этом мире измеряется нуждами антрепризы «Вереск».
Штефан, который в жизни не украл у цирка ни тайра, слушал, как Вижевская хрипло говорит что-то следователю, похожему на Томаса, и точно знал, как поступит.
…
Снова раздался стук. Штефан хотел рявкнуть, чтобы его оставили в покое, но Хезер опередила его и открыла дверь. Равнодушно, снизу вверх оглядела женщину в темно-зеленой форме и ее тележку, а потом протянула ей купюру и что-то сказала.
Штефан молча наблюдал, как проводница разливает по опустевшим стаканам чай – темно-красный и сладкий, как мед на его родине. К его легкому удивлению, следом она сняла крышку с большой кастрюли, стоявшей над горелкой на нижнем ярусе тележки. Скоро на столе стояли три миски с рассыпчатой кашей, в которой золотились куски жирной жареной свинины, плошка с красным перцем, перемешанным с травами и солью, и белое полотенце с тремя ломтями хлеба.
Штефан удивлялся все больше. Последнее, о чем он мог сейчас думать – это еда, а уж от Хезер, молча глотавшей слезы всю дорогу, тем более трудно было ожидать хорошего аппетита.
– Надо есть, – мрачно ответила она на немой вопрос. – Здесь собачий холод, а мы сидим, жалеем себя и мерзнем еще сильнее. Энни не воскреснет, Томас не вернется. Надо есть.
Она скинула ботинки, с глухим стуком упавшие на холодный пол, поджала ноги под себя, поставила миску на колени и мрачно воткнула ложку в кашу.
Готфрид пожал плечами и взял свою миску. Он явно не собирался тосковать ни по Энни, ни по потерянной антрепризе, а спал почти сутки, видимо, отдыхая от колдовства на представлении.
Штефан, мрачно хмыкнув, высыпал в кашу большую ложку смеси.
Хезер оказалась права – жирная, острая, горячая еда, сладкий до приторности чай и подогретый хлеб сделали вагон теплее, а мир – приветливее. В такие моменты Штефан мрачно думал, как же мало отличает человека от животного, которое довольно, когда сыто и находится в безопасности. Впрочем, он не видел в этом особой беды, особенно пока был сыт и находился в безопасности.
– Ешьте, – бросила Хезер, заглянув в тарелку Готфрида. – Мы вас когда лечили решили, что вы тощий и скоро окочуритесь, а где нам нового чародея искать?
– В реестре дезертиров, – отшутился он, но Штефан заметил, как забегал его взгляд – Готфрид явно искал, чем отвлечь Хезер и сменить тему. Взгляд остановился на листовке, которую Штефан купил у мальчика. – Вы поглядите-ка, а я думал, это альбионская мода!
Он повернул листовку – на обороте было чуть смазанное изображение какого-то чудовища. Штефан пригляделся – женщина в лохмотьях, оставшихся от дорогого платья по моде прошлого века, стояла на четвереньках и скалилась на зрителя. То, что он сначала принял за скелет, оказалось ивовыми фижмами. Рот женщины был неправдоподобно широко раскрыт, и Штефан мог пересчитать все ее звериные клыки и капельки крови, стекающие с подбородка.
– Это что, дешевые страшилки? – фыркнул он.
