– Чего тебе? – рыкнул он. Хотел закрыть дверь, но заметил, что мальчик подставил ногу. До того, чтобы ломать детям кости он еще не дошел, поэтому решил убедить его искать более дружелюбных пассажиров.
Мальчишка ответил что-то по-гардарски, но с таким каркающим акцентом, что Штефан сомневался, что гардарец бы понял.
Увидев, что его не понимают, мальчик нисколько не расстроился. Он поднял правую руку, а левой показал «два» – два грязных пальца, видимо, означающих две монеты. В руках он держал брошюры и листовки, напечатанные на рыхлой серой бумаге.
– Ничего не куплю, пошел вон, – процедил он, надеясь, что тон отпугнет попрошайку, но живое доказательство упрямства и жизнелюбия Идущих сидело у него за спиной, позвякивая браслетами.
Мальчишка, словно прочитать его мысли, быстро просунул голову в купе прямо из-под руки Штефана, присвистнул и загнул один палец.
– Теперь это дерьмо стоит одну монету, э? – усмехнулся Штефан.
– Купи у него что он хочет, – глухо посоветовала Хезер. – Нам теперь все равно деньги не очень-то нужны…
Она протяжно всхлипнула и торопливо закрыла лицо рукавом. Штефан сунул мальчишке монетку, не глядя схватил листовку и захлопнул дверь.
– Я никогда не видел такой твари, – неожиданно подал голос Готфрид. Он успел спуститься с верхней полки и теперь сидел рядом с Хезер, накинув на плечи одеяло Штефана.
– У Идущих не самые симпатичные дети, – проворчал он, возвращаясь на место. Холод начинал першить в горле и свербеть в носу. До станции, которую назвала Вижевская, предстояло ехать еще двое суток, а там им предстояла пересадка в еще более дешевый вагон.
– Вы ведь не снимали очки? – с жадным интересом спросил чародей, бесцеремонно допивая остатки еще теплого чая из стакана Штефана. – Вы были в них все представление?
– Да… должен был снять все… Готфрид, у нас люди умерли и труппы больше нет, и…
– И вы собираетесь по ним скорбеть? – вкрадчиво спросил он. – Кажется, когда мы познакомились, вы тоже потеряли двух артистов. А меня интересует, что сбило герру Лангу удар.
Штефан хотел сказать, что Пину и Вито наняли недавно, и что он даже трупов не видел, и умерли тогда гимнасты, а не дело всей его жизни, но прикусил язык. Хезер бы не поняла, да и он сам не был уверен, что хочет облечь в слова свое прошлое равнодушие.
К тому же его тоже интересовал последний бросок Эжена.
…
Он поручил Хезер увести Готфрида в гостиницу и срочно собирать вещи – личные, не трогая реквизит – а сам остался с Вижевской договариваться с жандармами.
Штефан был совершенно спокоен, потому что был уверен в Вижевской, а еще потому что успел зайти в уборную, отколоть от кристалла Идущей тонкую чешуйку и положить под язык. Но стоило ему увидеть следователя, как все спокойствие куда-то делось.
Высокий, рыжий худощавый мужчина в темно-синем кителе, на вид чуть моложе Томаса, стоял у колеса на коленях и ощупывал кончиками пальцев жесткие кожаные ремни, которыми пристегивали Энни. Движения у него были плавными и размеренными, как у человека, привыкшего искать новое в привычном. Только этот человек искал улики, а не способ превратить эту неуклюжую конструкцию в искусство.
– Вы владелец? – не оборачиваясь, спросил следователь.
Штефан поблагодарил Спящего за то, что акцент у него был местный, а не эгбертский.
– Да, – хрипло ответил он, не зная, куда девать взгляд. Нашел зачем-то снятые золотистые туфли Энни и стал смотреть на них.
– Что произошло? – так же не оборачиваясь, спросил следователь.
Штефан бросил быстрый взгляд на Вижевскую, и она едва заметно кивнула.
– Несчастный случай, – ответил он. – Метатель ножей, Эжен Ланг, случайно убил девушку и сразу отравился в гримерке. У них был продолжительный роман. С девушкой, не с гримеркой, – зачем-то уточнил он.
– Это ложь! – раздалось разъяренное шипение с края сцены. – Старый ублюдок из ревности ее убил!
– Герр Мольеф, как бы славно вам было помолчать, – пробормотал Штефан, оборачиваясь к Сетне. – Ваши разногласия, кажется, разрешились естественным образом? Чего вы сейчас хотите?
Сетна вышел на свет. Выглядел он ужасно – несмытый золотой грим потек, заляпал жирными пятнами его воротник и манжеты. В этом расплавленном золоте его глаза – красные, с черными провалами радужки и зрачков – казались такими же ненастоящими, как у Вижевской.
– Я хочу, чтобы его посмертно признали виновным, – процедил он.
Следователь слушал с интересом, Вижевская – равнодушно, лишь слегка усмехаясь, а Штефану хотелось взять мальчишку за грудки и хорошенько потрясти.
Потому что он понятия не имел, что Штефан и ради его будущего только что отдал антрепризу, что им всем сейчас лучше кивать и говорить правильные слова, а если этого сделать нельзя – молчать. Иначе неизвестно, чем обернется это расследование, результаты которого ударят не только по ним, но и по Томасу. И было бы неплохо, если бы Томасу еще кто-нибудь, кроме Штефана, был благодарен.
Зато он точно мог сказать, что у Сетны нет ни капли чародейских способностей, и никаких теней он не видел.
– У вас и господина Ланга, кажется, похожие синяки, – заметил следователь, разглядев что-то под гримом.
