– Из личных соображений, – криво улыбнулся Штефан. – А говорили, что лучше обращаетесь со зверушками.
– Скажите, на войне… как внимательно вы относились к сплетням? – неожиданно спросил Готфрид.
– Не слушал. Я, знаете ли, занят был – там было много людей, которых приходилось убивать, а еще много трупов и мешков, которые приходилось таскать.
Чай приглушил пробуждающийся голод и разогнал сонную муть, выплетенную холодом и тревогой. Штефан почувствовал, что у него снова появились силы нервничать и раздражаться.
– У вас очень рациональный подход, – попытался перевести все в шутку Готфрид, но Штефан уже решил, на ком выместит недовольство.
– Знаете, у нас в труппе кого только не было в разное время – и проститутки, и убийцы, из воров получаются хорошие гимнасты, а лучшим атлетом был бывший кожевник с пятнами от растворов по всему телу. У него такая рожа была, что мы рассказывали, как спасли его из пожара в доках, где его держали в клетке. И нам все верили. Что бы вы ни устроили – меня это не удивит. Хоть щенков жрите. И волнуют меня не сплетни и не зверушки, меня волнует, что нам придется здесь ночевать, а утром, видимо, искать проклятое поместье.
Он встал, кое-как приладил выбитую дверь экипажа и подошел к костру, от которого остались лишь седые угли.
Готфрид был прав. Что-то было не так – разлитое в воздухе, неуловимо неправильное и тревожное. Поэтому он и срывался на чародея – так на Альбионе не любили рыжих кошек и стрижей, которые показывали на близкую беду, но ничего о ней не говорили. Уж лучше вовсе не знать, что должно случиться, чем изводить себя ожиданием.
Что не так? Еще кто-то нападет? Поблизости волчья стая? Или что еще не так?
Сначала он заметил пятна. Темные, бесформенные, они растекались на сером сумеречном снегу вокруг экипажа и уходили в лес.
Штефан знал, что это за пятна. Все кровавые следы он засыпал несколько часов назад, и вот теперь они снова ожили.
Он подошел поближе, стал на колени рядом с ближайшим пятном. Оно было темно-оранжевым, словно ржавчина. Прикоснулся – на пальцах остался тающий, рыхлый снег. Чистый, ни цвета, ни запаха.
– Что за дрянь…
А потом он увидел другие следы. Они вились вокруг поваленной ели, у которой целился в лес первый разбойник, а потом уходили в лес, к реке. Глубокие отпечатки, превращающиеся в полосы у сугробов, и всего два четких следа у колеи от полозьев экипажа. Штефан не видел разницы между волчьими и собачьими следами. Даже не мог определить, сколько зверей метались вокруг экипажа, почему-то в полной тишине.
– Так не бывает, – пробормотал он, разглядывая хаос следов и пятен на недавно безупречно-глазурном снегу. – Хезер! Хезер, иди сюда! – опомнившись, позвал Штефан.
Она подошла – Штефан слышал ее шаги, и как снег сухо хрустел под ее ногами. Он должен был услышать и зверей, но они появились со стороны реки и исчезли. Вернулись откуда пришли. И скорее всего, они придут снова.
– Видишь ржавчину? – спросил он, указывая на пятна.
– Вижу, – удивленно ответила Хезер, а потом наклонилась и коснулась пятна. Зачерпнула, растерла между ладоней, долго принюхивалась и даже лизнула указательный палец.
– Это снег, – сказал Штефан. – Чистый снег.
– Но тут была кровь… может, она как-то просвечивает?..
– Ржавым? Я ничего не понимаю. И еще эти… – он махнул рукой на следы и вдруг подумал, что стоять им здесь незачем. Холод уже просочился в люверсы ботинок, пропитал несколько слоев ткани и с наслаждением вгрызался в кожу.
«Нужно возвращаться», – подумал он. И остался стоять.
Хезер разглядывала следы и что-то бормотала себе под нос. Крыса, спустившись по ее рукаву, настороженно принюхивалась, трогая снег передними лапками. Штефан усмехнулся – все-таки Хезер набралась повадок у своих зверьков.
– Это не волки, – наконец сказала она. – Кажется…
– Откуда ты знаешь?
– У волков следы в строчку и… компактнее, – она попыталась что-то изобразить, раздвигая и сжимая пальцы.
– Но они огромные.
– Может, большая собака. Понимаешь, что это значит?
– Ты думаешь, где-то недалеко деревня? Или это из поместья нас ищут?
Хезер кивнула. Встала, отряхнула юбку. Крыса быстро забралась к ней на плечо – вдоль узора юбки и линии пуговиц на куртке.
– Перфекционистка, – проворчал Штефан. – А если это разбойничьи собаки?
– Наверное, кинулись бы, пока мы хозяев убивали, – пожала плечами Хезер. – А может, их Готфрид напугал? Пошли у него спросим, были у разбойников собачки или нет.
Готфрида в экипаже не было. Он стоял в стороне, за деревьями, и напряженно вглядывался в сгущающуюся темноту у реки. Шарф змеился у его ног черными петлями.
– Готфрид, вы зачем повязку сняли! – Хезер бросилась к нему, отобрала шарф и принялась отряхивать. – Готфрид! Да вы оба меня в гроб вгоните, наклонитесь, я вам надену…
– Я ничего не вижу, – тихо признался он, словно не хотел, чтобы кто-нибудь кроме Хезер услышал. – Вообще.
– Так зачем выперлись, – прошипела она, повязывая шарф. Прежде, чем Готфрид успел выпрямиться, она быстро погладила его по волосам, а потом дунула на ладонь.
– Вы знаете, были ли с разбойниками собаки? – спросил Штефан.
