В эту ночь он не смог уснуть сразу. Смотрел, как пляшут на ковре тени тлеющих углей, похожие на черные щупальца, обвившие колесо Энни. Прислушивался к ровному дыханию спящей Хезер, скрипам и шорохам, которыми полнился дом.
Он ждал, он почти хотел, чтобы что-то начало царапать стекло снаружи, или чтобы из-под двери показались чьи-то черные пальцы – тогда можно было бы сказать, что он прав. Убраться из этого дома с чистой совестью, если им только дадут это сделать.
И тогда он не будет больше думать, что чародей и проповедник оказался разумнее него. И что его, прагматика и материалиста, до одури напугали надписи на дверях.
Но ничего не происходило, и чем тусклее становились угли, тем больше путался и тускнел мир. В конце концов Штефан уснул, так и не дождавшись никаких зловещих знаков.
…
Когда он проснулся, в комнате было холодно и темно. Хезер спала, положив голову ему на живот. Штефан отодвинул ее, решив, что проснулся от того, что стало трудно дышать, и закрыл глаза.
Из коридора раздался удар трости, и уютная темнота под веками взорвалась сетью трещин. Он медленно открыл глаза.
Стук повторился, а за ним раздался приглушенный скрип и звук, с которым что-то тяжелое и металлическое волочат по паркету. Под дверь, в соль и темноту полился дрожащий желтый свет.
Штефан хотел закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. Но он заставил себя подняться, накинуть халат и пройти к двери. Он позволил себе лишь пару секунд колебания, а потом повернул ручку и открыл дверь.
Берта стояла прямо перед ним, заслоняя темноту коридора. В руках она держала керосиновую лампу, которую прикрыла ладонью, как только он открыл дверь.
Штефан не мог ответить себе, зачем он вообще встал с кровати, но явно не за тем, чтобы рассматривать вышитые белыми нитями цветы на вороте ее темно-синего халата. Хотя по-настоящему впечатляли, конечно, вовсе не цветы.
Наконец он поднял глаза. Берта улыбнулась и медленно поднесла к губам указательный палец. А потом ударила тростью по косяку и медленно двинулась к следующей комнате. Штефан смотрел, как она идет, тяжело опираясь на трость и подволакивая протез. Она дошла до соседней двери, за которой, насколько Штефану было известно, находилась пустая спальня. Постояла, разглядывая узоры на темном дереве. Потом слегка наклонилась, разглядывая соль. Ударила по косяку и пошла к следующей двери.
Штефан понятия не имел, зачем она это делает. Видно было, что Берта устала и ходит с трудом. Наверное, ей даже было больно – старые протезы были очень громоздкими и неудобными, с таким же успехом она могла опираться на деревянную ногу.
Он хотел закрыть дверь и лечь спать, потому что это было не его дело, действия Берты не имели никакого смысла, а еще он все равно ничем не мог помочь. Но вместо этого он обулся, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
Берта обернулась. Ее белое лицо, подсвеченное снизу желтым керосиновым светом, казалось одновременно зловещим и печальным. И Штефан забрал у нее лампу. Подал ей руку и кивнул, не говоря ни слова. Кто знает, она или Вижевская настоящая хозяйка этого дома, с которой нельзя разговаривать ночью, но на дверях ничего не было написано о том, что нельзя помочь немолодой женщине обойти дом, если уж ей зачем-то это понадобилось.
Первый кот бросился ему под ноги прежде, чем они успели дойти до конца коридора. Штефан обернулся – вслед им смотрели два десятка опалово-зеленых огоньков кошачьих глаз. Все коты кроме того, которого он заметил первым, сидели неподвижно. Полумрак сглаживал полоски и пятна, делая всех котов серыми.
Штефан не знал, сколько они ходили по бесконечным одинаковым коридорам, разглядывая темные двери и белую соль под порогами. Они не сказали друг другу ни слова, но под конец он видел, как блестит от пота ее лоб и как застыли на рукояти трости ее посеревшие пальцы. И каждый раз, оборачиваясь, он видел огоньки кошачьих глаз.
Наконец, они с Бертой дошли до столовой. Там она кивнула ему и протянула руку за лампой. Штефан отдал ее, махнул рукой и ушел, не оборачиваясь.
Запирая за собой дверь спальни Штефан точно знал две вещи – он понятия не имел, что на него нашло, и он сделал так в первый и последний раз.
…
Второй раз Штефан проснулся, когда между занавесок пробилась упрямая полоска серого утреннего света. Несколько секунд он пытался понять, что не так, а потом откинул одеяло и втянул воздух сквозь сжатые зубы.
Его разбудил запах, знакомый с войны. Спертый воздух пах кровью и наступившей смертью.
Штефан зажег лампу и комнату наполнил изобличающий свет.
Ничего не было – ни мертвецов, ни пятен крови. Шторы и ставни были плотно закрыты, и он решил все же их не открывать, к тому же запах густел у постели.
Хезер спала на краю, обняв белоснежную подушку. Это был один из немногих моментов, когда Штефан был рад, что она так крепко спит. Он поднес к кровати лампу и расправил одеяло.
На темно-синей ткани чернели неопрятные полосы крови, где-то превращающиеся в разбрызганные точки.
– Да еб же твою мать…
