И это все сильнее раздражало. По сравнению с суматохой последних месяцев, начавшейся с приезда труппы в Морлисс, эта вынужденная стагнация казалась невыносимой. Он не мог расслабиться, потому что вот-вот придется работать, да и трудно расслабиться в доме, где под каждым порогом рассыпана соль. И работать не мог, потому что не было труппы, Вижевской, Готфрида, который нужен был для исследования очков.
К тому же всем в доме было явно не до них. Они третий день ели хлеб, яйца и холодное мясо за столом, на который просто клали салфетки, даже не застилая его скатертью. В остальное время они были предоставлены сами себе.
– Как же я покажу вашим друзьям дом, если один из них слепой?
– Иза, я отсидел целый день на курсах для прислуги, и точно помню, что там говорили что-то про уважение и этикет.
– А потом что? – с жадным интересом спросила она, расправляя тряпку на решетке.
– Что потом говорили?
– Нет, почему на следующий день не пошли?
– Понял, что у меня плохо с этикетом, а еще мне сказали, что для лакея у меня слишком хитрая рожа, – с трудом вспомнил Штефан.
– Вот ведь не повезло. Я не могу вам дом показать, герр Надоши, я во флигелях ни разу не была. Они, говорят, старые, еще его молодым помнят, – она указала на что-то над камином, – и в хозяйское крыло простую прислугу не пускают…
Над камином висел портрет. Штефан быстро понял, почему не заметил его раньше – из-за тонкой матово-черной рамки вместо привычной золоченой вычурной рамы, обычной для таких портретов в таких домах.
Сначала портрет показался невыразительным – светловолосый мужчина стоял на фоне изумрудной бархатной драпировки, на которой раскинула золотые крылья вышитая хищная птица. Штефан сощурился, пытаясь разглядеть какие-то знаки отличия на лиловом сюртуке или запонках, но ничего не нашел. Так мог одеться любой богатый мужчина, как аристократ, так и нувориш.
Штефан разглядел его пуговицы, золотую цепь на груди и даже вышитый на воротнике знак Спящего, и только потом посмотрел на лицо. Словно старался отсрочить момент, когда придется встретиться с мертвым взглядом, вмерзшим в застывшее масло.
Мужчине было около сорока. Лицо, пожалуй, можно было назвать приятным, несмотря на то, что оно целиком состояло из злых линий и острых углов – острый подбородок и скулы, сжатые в нитку губы, тонкий нос. Он напоминал Томаса лисьими чертами, но этот лис словно готовился укусить того, кто протянет руку. Или будет слишком долго разглядывать портрет.
А вот глаза у мужчины были как у Эжена Ланга – неподходящие злому лицу. Уставшие и светло-голубые, оттенка стекла в протезах Вижевской.
– Кто это? – спросил он, не найдя ответов на портрете.
– На портрете? Герр Астор Вижевский, да приснится он Спящему в следующем Сне, – дежурно протараторила Иза. – Муж фрау Иды Вижевской.
«Она подбирала цвет протезов, чтобы как бы смотреть его глазами, – почти с восхищением подумал он. – Оттенок-то точь-в-точь как на портрете!»
– Знаешь, как он умер?
– Неа, не знаю. Да и давно это было – лет пятнадцать, говорят, прошло.
– В городе говорили – десять лет, – удивился Штефан.
– Да кто их знает, герр Надоши, я же и по-гардарски не понимаю – их не разберешь, не то чирикают, не то матерятся. Только герр Вижевский давно помер, и фрау Вижевская замуж больше не выходила, хотя она молоденькая совсем была. И детей у них нет.
– А кому завещано состояние?
– Не знаю, – пожала плечами Иза, выжимая тряпку. – Может всяким школам раздадут, которые фрау Вижевская содержит, она же эта, как ее…
– Меценатка, – подсказал Штефан.
– Ага, вот. А может, она экономке все отписала и детям ейным.
– У Берты есть дети?
Иза быстро обернулась, проверяя, закрыта ли дверь, и жестом позвала Штефана подойти поближе.
– Тут деревня неподалеку, – заговорщицки прошептала она, – так половина деревни, если не больше – ее родственники. Говорят, у нее семь дочерей и два сына – правда, сыновья вроде приемные. Еще у нее вроде были сестры, но по-моему они умерли. Но внуков теперь у фрау Блой – я со счета сбилась. Они вечно к ней таскаются, прислуге потом водки наливают перед отбоем. Повар, герр Масарош, к ужину штуки такие жарит… вот такая корявина из теста, а сверху орехи с шоколадом…
– Куртёшкалач, – вспомнил Штефан название простой сладости, которую жарили над углями в каждой уличной палатке с едой.
– Словечко-то, да не приснится оно Спящему больше никогда, так вот, герр Масарош для этой штуки тесто в здоровенном тазу замешивает, и потом крошки повсюду, вообще везде – на полу, на мебели, по всему столу… – Иза зябко поежилась, и трагически повторила: – Крошки!
Штефан не разделял настроения Изы. Если кто и мог окончательно лишить дом зловещей ауры, то это дети. Толпа детей со спиральками из теста. Дети шумят, пачкают ковры, скатерти и обивку, бьют посуду, носятся по коридорам и залезают в такие места, о которых хозяева дома сами не знали.
