Ее беспокоило, где они взяли ее фотографию, что написано в статье, видел ли ее Лестер, что он подумал, если увидел, отчего в таком случае ничего не сказал. Нет, он не мог ее видеть, иначе обязательно упомянул бы про это. Обычно он обо всем говорит напрямую, будь оно хорошим, плохим или нейтральным. Раз он ничего не сказал, то, вероятно, и не видел, значит, ожидал бы, что она ему расскажет – или нет? Ее до боли озадачил этот неожиданный поворот событий, и она печально крутила все в голове, пока соседская дочка наконец не принесла упомянутую газетную страницу. Публикация ее испугала – своим кратким, прямым, огромным, сразу бросающимся в глаза заголовком во весь разворот: «Миллионер влюбился в служанку», ограниченным слева фото Лестера, а справа – Дженни. Она смотрела со снимка без малейшего намерения что-то изображать, но восхищенным, любопытствующим взглядом, делавшим ее очень приятной глазу. Лестер смотрел прямо перед собой, как всегда, решительно и твердо. Имелся также подзаголовок, разъяснявший, что Лестер, отпрыск знаменитого семейства каретных фабрикантов из Цинциннати, пожертвовал своим выдающимся общественным положением и перспективами, чтобы жениться на избраннице своего сердца. Ниже были разбросаны рисунки – Лестер обращается к Дженни в особняке миссис Брейсбридж, Лестер стоит с нею рядом перед важным, традиционного вида священником, Лестер катается с ней в красивой коляске – разумеется, в одном из городских парков, Дженни стоит у окна величественного особняка (то, что это именно особняк, подчеркивалось самого роскошного вида гобеленами) и смотрит на изображенный в отдалении скромный домик рабочего. Особой попытки достичь портретного сходства с ней художник не делал, и однако рисунки отчего-то казались на нее похожими. Она была ошарашена, придавлена, поражена увиденным, поскольку не знала, как это воспримет Лестер. Она сама-то не знала, что ей чувствовать. А что должен чувствовать он, если все это уже видел, спрашивала она себя раз за разом. За себя она не сильно переживала – по сути, статья ей льстила, это ей было понятно, – но Лестер, Лестер, что чувствует он? И его семья? В собственной душе Дженни последнее время думала о его родне не самым лучшим образом, поскольку никогда их не видела, не слышала от них ни слова приветствия – напротив, лишь оскорбления от Луизы – и не могла испытывать к ним дружеских чувств, но Лестера ей было жаль. Ему-то не все равно. Он любит свою семью. Он, похоже, всегда считал, что ей принадлежит последнее слово в светских, интеллектуальных и прочих вопросах. Теперь они получили в руки еще одну дубину, чтобы обрушить на него и на нее. Не сделается ли она теперь мишенью газетчиков? Дженни попыталась не беспокоиться об этом, управлять собственными эмоциями, но, как всегда, на глаза навернулись слезы – правда, на этот раз слезы горечи поражения. Она не хотела, чтобы ее выслеживали подобным образом. Она желала лишь, чтобы ее оставили в покое. Отчего это невозможно – всего на какие-то несколько лет? Сейчас она пытается все делать правильно. Отчего общество вместо того, чтобы ей помочь, стремится ее уничтожить?
Тот факт, что Лестер видел газету, сделался для Дженни совершенно очевидным уже вечером, поскольку он принес ее домой, решив по зрелом размышлении, что обязан это сделать. Он сказал ей однажды, что между ними не должно быть секретов, и эта статья, каким бы жестоким ударом по их покою она ни являлась, была тем не менее показательным тому примером. Он решил сказать ей, чтобы она ничего не брала в голову, что статья мало что значит – пусть даже для него самого она значила все на свете. От последствий этой леденящей душу истории никогда не избавиться. Те, кто ее читал – включая весь свет, к которому он принадлежал, и многих за его пределами, – могли видеть в подробностях всю его жизнь. Статья, сопровождаемая иллюстрациями, описывала, как Лестер последовал за Дженни из Кливленда в Чикаго, какой скромной и неприступной она была, как долго ему пришлось за ней ухаживать, чтобы добиться согласия. Все это потребовалось, чтобы объяснить их совместную жизнь в Норт-сайде. Он понял, что все это было лишь идиотской попыткой приукрасить истину, и разозлился. Однако лучше уж так, чем более жестокий подход. Придя домой, он достал газету из кармана и расстелил поверх стола в библиотеке. Дженни, стоя рядом, наблюдала за ним и уже знала, что сейчас произойдет.
– Тут есть кое-что для тебя интересное, Дженни, – сказал он сухо, закончив разглаживать страницу.
– Я это уже видела, Лестер, – ответила она устало. – Миссис Стендаль мне показала сегодня днем. Я только не знала, видел ли ты.
– Довольно возвышенное описание моих чувств, не так ли? Я и не подозревал в себе столь влюбленного Ромео.
