– Мне так жаль, Лестер. – сказала Дженни. Под сдержанным юмором Дженни разглядела, насколько для него все это важно. Она давно уже поняла, что Лестер не выражает своих истинных чувств – своих значительных несчастий (значительных настолько, что запросто их исправить выше человеческих сил) – словами. Над неизбежным, неотвратимым он был склонен подшучивать, представлять его незначительным. Это легкое на словах отношение означало лишь: «Тут уже ничем не поможешь, постараемся воспользоваться хоть тем, что есть».
– О, не нужно об этом переживать, – продолжил он, – сейчас уже все равно ничего не изменишь. Наверное, они действовали из лучших побуждений. Просто так вышло, что теперь все взоры направлены на нас.
– Понимаю, – сказала Дженни, подходя к нему. – И все равно мне очень жаль.
Вошел Герхардт, и он свернул газету, следом невесть откуда появилась Веста, пританцовывая и держа перед собой картинку с домиком, которую она нарисовала и хотела показать матери. Она брала сейчас уроки рисования, они ее главным образом и занимали.
– Да, – сказала ей Дженни, – очень красиво.
Пришла служанка, чтобы объявить ужин, инцидент с газетной статьей на этом завершился. Но для обоих она осталась болезненной темой.
Длительное время этот последний из ударов судьбы занимал основное место в сознании Дженни, поскольку ясно указал направление, в котором движется ее жизнь. Теперь ей стало совершенно очевидно, что для Лестера она во многих отношениях была значительной обузой. Для него было бы куда лучше, думала она, если бы он отпустил ее, когда она сама того хотела. С ее стороны, как она теперь понимала, было слабостью согласиться, но она так хотела быть с ним. О небо! Неужели в жизни нет места искуплению? Бросит ли он ее теперь? Ее жизнь оказалась неудачей. Будет куда лучше – лучше для него, – если она сейчас его оставит. Но она нужна ему, это она помнила. Он ее не отпустит. А ей так хочется остаться. Ее любовь и уважение к нему от этих мыслей лишь преумножались. Он такой замечательный человек, в самом лучшем смысле этого слова – большой человек, однако направляет собственную жизнь под откос, и повинна в этом она. Ему вообще не следовало с ней связываться.
Лестер, со своей стороны, тоже размышлял. Полученные им доказательства того, что он теряет общественные позиции, выглядели весьма убедительно. Отец при последней встрече изложил ему это фактически открытым текстом, но газетная шумиха не оставляла места сомнениям. Претензии на особые отношения со своим прежним миром можно оставить в прошлом. Обратно в этот мир его уже не примут, консерваторы так уж точно. Оставалось несколько холостяков, несколько женатых мужчин широких взглядов, кое-кто из образованных женщин, замужних или нет, кто, как он знал, все понимает и хорошо к нему относится, но светское общество ими не исчерпывалось. Общество определяется его самыми консервативными членами, которые почти неизбежно оказывались и самыми влиятельными. Их власть и заключается в консерватизме. Так что, по сути, Лестер был теперь за его пределами.
Вопроса, что делать в подобных обстоятельствах, по существу, в настоящее время перед ним не стояло. Спроси он сам себя с практической точки зрения, то ответил бы – здравый смысл требует, чтобы он немедленно оставил Дженни, обеспечив ее разумными средствами, и больше никогда к ней не приближался. Покончи он со всем этим, Лестер имел бы надежду восстановить к себе расположение. Только он не хотел так поступать. Сама мысль была болезненной и неприятной. Он не хотел показать себя перед Дженни мерзким человеком, который сперва заставил ее уехать с ним, а потом отказался от нее при первых признаках неблагоприятного поворота событий. Как грубо это вышло бы. Дженни продолжала расти интеллектуально. Она начинала видеть все в столь же ясном свете, что и он сам. Она не была дешевым, амбициозным, стремящимся наверх существом. Она хотела быть его достойной и заботилась о его истинных потребностях. В известном отношении она была выдающейся женщиной. Предать ее, и к тому же такую красавицу, было бы позором. Лестеру было сорок шесть, Дженни тридцать один, но выглядела она лет на двадцать пять – двадцать шесть. Исключительное дело – найти в другом человеке красоту, молодость, совместимость с тобой, ум, свою собственную точку зрения, но смягченную и окрашенную очаровательными эмоциями. Как выразился отец, эту кашу он заварил сам. Стоит ли ее теперь расхлебывать?
