Ведь Лёша и в самом деле был весьма привлекателен, находчив, местами даже остроумен и поэтичен. То есть идеальное прилагательное к её вечернему времяпрепровождению. Которое время от времени почему-то норовило потерять свой статус и, грязно намекая, стать существительным. На что Банан, в силу отсутствия брутальности в характере, ну совершенно никак не годился. Да, он много знал и иногда мог быть даже полезен, но Банан не владел никакой собственностью. То есть не мог служить питательной средой для её эго, не имея возможности радикально изменить её социальный статус.
А значит, был ничем не лучше того угрюмого субъекта, который, типа, ждал пока она выйдет на свободу и теперь, на правах её парня, иногда приходил к ней поздно вечером, когда все домашние уже спали. Ужинал, тащил её в койку и рано утром уходил на работу. Как он, всерьез, называл свой род занятий. И снова пропадал на несколько долгих дней. И если бы не отсутствие романтизма, по которому она с угрюм-рекой, разливаясь в страсти, так тосковала, безусловно, для легковеса Банана в её плотном жизненном графике (между телевизором, сортиром и кухней) вообще не было бы места. Какой ещё романтизм мог дать ей Угрюмый? На это у него не было ни времени, ни сил, ни потенциала. Ведь он не читал ни поэтов серебряного века, ни футуристов, ни метаметафористов, ни, тем более, конструктивистов. Да и вообще, если честно, читать было впадлу. Как в детстве, мучительно складывая с матерью кубики букв в слова, слова – в предложения, из которых выстраивались воспитателем в саду детей столь сложные для угрюмого мысля, что, как только он пошёл в школу, они последовательно проистекали в такую ошарашивающую всех учеников картину мира, которая им до этого даже и не снилась. Пока Угрюмый откровенно клевал носом, в пол уха слушая учителя.
Лёша же любил бродить иногда с Т.Н. по развалинам былой культуры, которые оставила ему империя после своего повторного краха. И искать в них отголоски того разумного, доброго, вечного… Которым он и сам всё время пытался стать. И порой ему (да и всем вокруг начинало казаться, что у него) это неплохо получалось! Но только – иногда. И Лёша мучительно недопонимал: почему? Через некоторое время он как бы выдыхался. Словно бы вдохновение его внезапно оставляло. С самим собой, этим жутким клоуном – Бананом. Но его это совершенно не устраивало. И он, в принципе, не признавал такого вдохновеника, который как только ты собрался в баню попариться, краснея от возбуждения, а его, гляди, уже и нет. И он искал постоянного вдохновения, как неразменный рубль. Который, сколько его ни трать, постоянно оказывался бы у тебя в кармане. Недоумевая: куда и в какую дыру в кармане кармы пропадает эта «божественная» энергия? На волне которой Лёша ощущал себя натуральным божеством. Круша и воссоздавая ещё более идеально всё и вся на своем пути. Чего бы он тогда ни касался. Превращая буквально любой предмет рассмотрения в настоящее золото высшей пробы! Его души. Давая другим её опробовать – на зубок восприятия.
И не подозревая даже, что её совершенно спокойно можно копить и кристаллизовать дух, фиксируя его в этом состоянии. Читая книги и делясь с другими своими размышлениями о прочитанном. Как делал он это ранее в общении с Дезом. А теперь иногда и – с Т.Н. Не желая признаться даже самому себе, хотя и не раз замечал это, что этому мешают такие примитивные удовольствия как алкоголь, наркотики и редкий секс. И то, в основном, с самим собой. И чем они примитивнее и грубее, тем сильнее ты себя в них кристаллизуешь. Свиваешь гнездо и откладываешь яйца, оставаясь там жить. Поэтому Лёша, в глубине души, и не желал откладывать свои яйца ни с одной из девиц. И вообще грустил иногда о подвиге Петрарки, лишившему их себя ради спокойных занятий поэзией. Но только – иногда. И только грустил. Ведь без них Лёша вообще боялся потерять смысл своей и без того кичливо-незадачливой жизни и действительно покончить с собой. Море и так протяжно звало его в свои холодные объятия без всяких там русалок, постоянно напевая ему одну и туже тягучую песню. И он в каждом рейсе, как зачарованный – своими бедами, регулярно пытался шагнуть за борт.
Но кто-то постоянно мешал ему это сделать. Приободрив или напоив. И изменив восприятие, он искренне недоумевал: отчего у него так срывало ветром черепицу до? Ре. Ми. Си-и… До ремиссии. Сразу же вспоминал все полезные и бесполезные советы, начинал тренировать силу воли, таская гири в воображаемом спортзале, и вообще браться за ум, за книги. А потом, через месяц-два, уже и – за свою. Как всегда, пытаясь в своем ближайшем прошлом найти источник своего настоящего несчастья и «в цвете» с ним поквитаться! Щемить тело с его деструктивными позывами. Меньше есть, пить, спать, дышать… И пореже выходить на палубу. Подышать. Особенно – ночью. Когда можно было «случайно» скользнуть во тьму.
