Бригадир не торопился уходить. На улице загремела телега.
— Что он у тебя — бастует? — Бригадир наклонился к велосипеду.
На подводе, возле тетки Марии Доброскок, сидела та, которую Витя поджидал.
Ключ сорвался с гайки и выскользнул из его рук в траву.
Бригадир крутанул колесо.
— Эге-е, да у тебя «восьмерка»! А ну, дай ключ.
— Спасибо, я сам, — отказывался Витя, провожая глазами телегу.
— Давай, давай!
Витя сунул бригадиру ключ. Недружелюбно посмотрел на загорелый морщинистый затылок, наклонившийся к велосипеду. И отвернулся.
На улице затухал, удаляясь, грохот телеги.
Соседский белый петух задиристо прокукарекал на заборе и спрыгнул в чужой двор. На него тут же вихрем налетел хозяин. Теряя перья, чужак убежал, а петух-хозяин гордо вернулся к встревоженным курам, опустив к земле крыло, обежал их, потом с призывным «ко-ко-ко» начал разгребать землю.
Наконец бригадир ушел. Витя выглянул за калитку. Улица была пуста.
Возле клуба Витя на велосипеде настиг тетку Марию. Она ехала в телеге одна.
Витя спал в сарае.
— Куда ты прешься? Чтоб вам добра не было! — услышал он, просыпаясь. — Цып-цып-цып! Кыш, окаянная!
Это был голос тети Усти, соседки. Она каждое утро так разговаривала с курами, выпуская их из сарая. И каждое утро Витя просыпался от ее крика, который заменял ему будильник.
Пора на работу. Но вставать не хотелось. Он не выспался. Вчера с вечера долго не мог уснуть, а когда наконец стал засыпать, с улицы послышались песни, хохот это парни и девчата возвращались из клуба. Наталка с Кузьменковой Соней сели на скамейке возле ворот и начали болтать о мурманских девушках, привороживших чуть ли не всех местных хлопцев (в село на лето приехал детский сад из Мурманска с молоденькими воспитательницами).
Витя вертелся в постели. Как бы спровадить этих тараторок? Рядом с ним зашелестело сено, зеленым сверкнули огоньки — пришла Мурка. «Сейчас я вам устрою концерт». Витя дернул кошку за хвост. Мурка завизжала.
Девушки смолкли. Потом Соня сказала:
— Кошачья любовь. — И засмеялась.
«Вот дуреха», — подумал Витя. И Наталка засмеялась.
Витя включил фонарик и вынул из-под подушки книжку.
Вскоре возле скамейки послышался бодрый голос курсанта-морячка, чуть ли не каждый вечер приезжавшего к Наталке из соседнего села. Соня сказала:
— Ну, тогда я пойду.
И не ушла. Начала кокетничать с курсантом. Тогда Наталка сказала:
— Я пойду.
Но ее не отпустил курсант. Пришлось все же уйти Соне.
Наталка с моряком разговаривали тихо, но не настолько тихо, чтобы Витя не слышал. Подслушивать ему было противно, и он заткнул уши. На мгновение, когда нужно было перевернуть страницу, он опускал руку и тогда ловил два-три слова, но тут же забывал их. Потому что Витя в это время был далеко-далеко отсюда — среди ледяных гор Гренландии, куда кораблекрушение выбросило художника Рокуэлла Кента и его спутников. Не слышал он, как Наталка, наконец, попрощалась со своим парнем и прошла через двор в хату. Витя зачитался допоздна и, конечно, не выспался.
Ему снился какой-то очень приятный сон, который тетка Устя оборвала своим криком. Витя почему-то не мог его припомнить. Помнил только, что снилось что-то очень хорошее. И он боялся раскрыть глаза, нарушить непрочную полудрему, может, сон еще возвратится.
Но сон уже отлетел. И Витю охватывала злость на тетку Устю, которая гремела в соседнем дворе:
— Куда ты, собака? Ах ты, бандит, чего копаешься? Холера бы вас забрала!
Так он лежал, не открывая глаз, пока во дворе не затопали быстрые ноги.
Это шла за водой Наталка.
Шаги замерли возле сарая.
— Витюша, ты еще спишь?
Он громко захрапел.
— Ребенок спит, — пробормотала Наталка. — Ш-ш! На пальчиках! — И, позвякивая ведрами, вышла на улицу.
А через несколько минут калитка тихонько скрипнула. Послышались осторожные шаги. Витя напрягся. Это сестра подкрадывалась к сараю, чтобы обрызгать брата водой! Собравшись с духом, он вскочил и натянул брюки и, когда Наталка взялась за ручку, через другую дверь выбежал в сад.
И сразу же оказался среди зеленой утренней свежести, солнца, слепяще отраженного тысячью тысяч капель росы. Он вдохнул полной грудью. Звенели птицы, по тропинке шел мокрый от росы кот Серяк, отец Мурки, и облизывался: наверное, только что слопал воробья. Заметив Витю, предусмотрительно свернул в картофель.
Витя швырнул ему вдогонку яблоко, потом несколько раз пружинисто присел, покачался на ветке, схватил с грядки спелую ягоду клубники и побежал умываться.
Наталка расчесывала свои пышные каштановые волосы, держа губами шпильки.
— Как живешь? — спросила, не оборачиваясь.
— Распрекрасно. Только не выспался из-за тебя.
— А знаешь, кто такой зануда? Нет? Это тот, кто на вопрос «как живешь?» рассказывает, как он живет.
— Военно-морской юмор, — пробормотал Витя и, обтерев лицо полотенцем, ушел в хату.
Во время завтрака отец рассказывал:
— Был я у председателя. Вот красотища-то у них в хате! Ковры! А по коврам ходит Ходора Тимофеевна и поет арию Фигаро: «Куда-а, куда-а вы удалились…»
Отец, конечно, все нарочно перепутал. Витя фыркнул.
— Как смешно! — скривилась Наталка.
