Хорошо плыть. Хорошо чувствовать тугое сопротивление воды под веслом. Хорошо, что не жарко, что вокруг такое предвечернее, пустынное безмолвие, что недвижны вода и зелень. Можно помечтать. Представить, что плывешь не по Снову, а по Ориноко. Или по Рио-Негро. Что на дне лодки лежит не спиннинг, а винчестер, и не дохлый уж, а анаконда. И что цапля, которая сейчас тяжело перелетает реку, — совсем не серая неповоротливая цапля, а розовый фламинго. И себя представлять ловким индейцем, допустим, из племени араукано, который легко и неслышно гонит по воде лодку-пирогу, настороженно осматривая прибрежные заросли: не шевельнется ли где-нибудь куст, не треснет ли ветка, выдавая притаившегося врага или неосторожную дичь. И вслушиваться: не долетит ли зов о помощи — ну, скажем… вон с того закудрявленного ивняком мыса на правом берегу…
Но чем ближе подплывал Витя к тому мысу, тем неувереннее и скованнее он греб, тем ближе прижимался к левому берегу.
Потому что на правом берегу, в ивняке, рисует она.
Он выследил ее еще вчера — после того, как она отшила Володьку Переписа и ушла искать более уютное и безлюдное место. И сегодня, проплывая мимо ивняка, он опять заметил в кустах головку с белыми, как лен, волосами. Он немного поудил возле Золотого ручья, а потом повернул обратно. У него был план: устроиться напротив мыса на левом берегу. Но вот сейчас, приближаясь к мысу, он чувствовал нерешительность. Ведь она догадается, отчего он высадился удить именно здесь. И поэтому, чтобы не вызвать подозрение, он то тут, то там причаливал к берегу и забрасывал блесну.
Наконец и мыс. Нос лодки тупо ударился в обрывистый берег. Витя подтянул его на крошечный выступ. Он не смотрел на мыс. Размахнулся спиннингом и послал блесну наискосок, почти вдоль берега. И только когда начал наматывать силоновую леску на катушку, бросил взгляд на противоположный берег.
Девочки там не было. «Наверное, забралась глубже в кусты». Трижды забрасывал он свою удочку и уже смелее посматривал на противоположный берег. В кустах, где должна была сидеть девочка, трепыхалась какая-то птица. А может, девочки там уже и нет? Он вернулся к лодке.
Неожиданно там, где Витя несколько минут назад забрасывал спиннинг, раздался громкий всплеск — словно глыба ухнула в реку. Из воды вымахнула метровая щука и, прыгая, словно пес, погналась поверху за какой-то рыбиной.
Витю пронизала нервная дрожь. Несколько быстрых прыжков — и вот он уже замахивается спиннингом, и… Ух, черт! Трясущиеся пальцы никак не могут распутать леску, мгновенно свившуюся в невообразимый клубок. Глаза жадно посматривают на то место, где щука плеснула в последний раз и исчезла.
Наконец «борода» распутана. И в это мгновенье снова — уже посреди реки — ударила щука.
Со звоном взвилась над водой блесна, шлепнулась далеко. Витя быстро накручивает леску. Вот уже блесна блестит возле берега и тянет за собой зеленую ленточку тины: пусто.
Второй раз он повел блесну глубже. И вдруг — упругий рывок, который, словно удар электротока, передался по удилищу и руке и сердцу.
Катушка, вырвавшись из пальцев, бешено завертелась, отдавая в воду намотанную леску. Витя остановил катушку. Снова стал наматывать леску. Где-то там, в темной глубине и на конце лески, сильно шевельнулось что-то живое. Зазвенела натянувшаяся леска, с тихим шипением разрезая воду, и снова побежала вглубь. Снова затрещал тормоз.
Витя придержал катушку рукой. Медленно, тяжело накручивались на барабан отвоеванные у рыбы сантиметры лески.
Вдруг вода будто взорвалась — щука взлетела на миг. Мелькнув белым брюхом, свернулась колесом, затрясла страшной пастью, силясь выплюнуть блесну. И снова исчезла. У Вити сладко заныло в груди.
— Ой! Она удрала? — звонко воскликнули у него за спиной.
Витя вздрогнул от неожиданности. Катушка выскользнула из рук, больно ударила рукояткой по пальцам.
Это был е е голос. Девочка подходила к нему в той же мальчишеской рубахе; на голове — голубой бант-бабочка, в руке — пучок ромашек.
На мгновенье мир замер в неподвижности.
Щука неистовствовала, пытаясь сорваться с крючка. Удилище трещало, изогнувшись дугой. За спиной взволнованно дышала девочка, ойкала, когда рыба выпрыгивала из воды. И Витя сделал то, чего не следовало бы делать. Когда щука, обессилев наконец, начала поддаваться, он потянул ее прямо на обрыв, вместо того чтобы вывести вдоль берега на мель. Как и следовало было ожидать, щука зацепилась и повисла на краю обрыва.
Девочка выронила цветы и бросилась к рыбе. Но и она сделала не то, что надо. Надо было схватить щуку за жабры, а она дернула леску.
А потом…
Витя мельком увидел, как крутанулось на коротком металлическом поводке крапчато-серое чудовище с крокодильей головой.
Бултых!
Удилище — оно вдруг стало таким легким — свистнуло в воздухе, словно прут.
Витя в два прыжка оказался на краю берега.
Длинная серая тень медленно уходила вглубь. Он даже пошатнулся, едва не кинувшись за ней. Завороженными глазами смотрел в толщу воды, где уже растаял темный силуэт рыбы…
Девочка порывисто подалась к Вите:
